Слово "бюрократия" (от франц. bureau - бюро, канцелярия), буквально означающее "власть писарей", исходно возникло, как негативная, насмешливая кличка, подразумевающая скорее издержки делопроизводства нежели его суть.

"У нас во Франции есть болезнь, называемая бюрократией." - писал в 18 веке французский интендант Венсан де Гурне.

Впрочем, уже в Талмуде (Псахим 118) отмечено, что римское царство характеризуется как управляемое с помощью "бумаг" ("кульмус"), т.е. как "писарское", как административное по самой своей внутренней сути.

Как бы то ни было, со временем бюрократами прозвали все чиновничье сословие, сословие, издревле наделенное на Западе особой значимостью.

При всей своей осмысленности, и даже незаменимости, деятельность государственных служащих характеризуется неизбежным отчуждением, связанным с их, как говорил Гегель, "безразличием к частным страстям управляемых".

С одной стороны это безразличие может вести к злоупотреблениям, а с другой таит угрозу жестоких притеснений также и в случае самого добросовестного служения.

Всю полноту бюрократического гнета познали на себе граждане тоталитарных государств. Ведь именно на плечи бюрократов легло бремя воплощения в жизнь надзвездных проектов всевластных мечтателей ХХ века.

И ГУЛАГ, и нацистские лагеря уничтожения - это в первую очередь бюрократические монстры.

Британский социолог Зигмунд Бауман (1925-2017) в своем исследовании "Актуальность холокоста" пишет: "Хотя массовые убийства имели беспрецедентный масштаб, весь этот чудовищный бюрократический аппарат заботился о соблюдении бюрократических процедур - из-за любви к точным определениям, из-за любви к деталям бюрократического управления, а также из-за любви к закону…

Отдел в штаб-квартире СС, который занимался уничтожением европейских евреев, официально назывался "Административно-экономическим отделом". Это было ложью лишь отчасти, и только отчасти это название можно объяснить пресловутыми "правилами речи", придуманными для того, чтобы вводить в заблуждение случайных наблюдателей и наименее решительных среди преступников. В определенной степени (достаточно высокой, чтобы не испытывать беспокойства) это название точно отражало истинное предназначение организации. За исключением аморальной мерзости ее целей (или, если быть точным, морального позора гигантских масштабов), в формальном смысле (а это единственный смысл, который можно выразить на языке бюрократии) ее деятельность не отличалась от другой организованной деятельности, которую выполняли, планировали и контролировали "обычные" административные и экономические отделы.

Значение Холокоста не будет полностью раскрыто, пока мы не осознаем, до какой степени беспрецедентное по масштабам массовое убийство зависело от наличия высокоразвитых и глубоко укоренившихся умений и привычек к мелочному и точному разделению труда, от бесперебойного потока указаний и информации, от обезличенных, но хорошо скоординированных и автономных действий: короче говоря, от тех умений и привычек, которые растут и процветают в атмосфере офиса. Свет, проливаемый Холокостом на наши знания о бюрократической рациональности, может стать ослепительным, когда мы поймем, до какой степени сама идея "окончательного решения" была порождением бюрократической культуры".

Тем не менее тоталитаризм оказался не единственной формой негативного влияния чиновничьей гильдии.

В последние десятилетия, казалось бы, служебная по самой своей сути бюрократия стала узурпировать властные полномочия суверенных правителей.

Эта ставшая самой распространенной в наши дни форма социалистической диктатуры, прозванная Deep State, в целом является проектом итальянского коммуниста Антонио Грамши (1891-1937), учившего, что революция должна начинаться с "культурной гегемонии".

Грамши призывал к "долгому маршу через институты": сначала марксистам следует прибрать к рукам образование, затем СМИ и далее, овладев всей культурой, без помех строить глобальный мир всеобщего равенства и братства.

В 70-х годах в Европе, благодаря (поддержанной СССР) бурной деятельности неомарксистов, началось перерождение Академии, сказавшееся в дальнейшем на всем облике современной Западной цивилизации.

Классический марксизм, испытывая глубокое презрение к демократическим институтам, стремился переиначить их средствами диктатуры пролетариата.

"Чистая демократия", - писал Ленин, - есть лживая фраза либерала, одурачивающего рабочих. История знает буржуазную демократию, которая идет на смену феодализму, и пролетарскую демократию, которая идет на смену буржуазной".

Неомарксизм пошел другим путем, он устранил "чистую демократию", прибегнув к передаче властных полномочий от народных избранников государственным служащим, бдительно следящим за собственными назначениями.

Избираемые на несколько лет политики, в том случае если они левого толка, в полной гармонии с бюрократами планомерно удушают инакомыслие. Однако если парламентарии равнодушны к социалистической повестке, они объявляются коррумпированными "популистами" и "пироманами", действия которых требуют контроля со стороны ответственных "экспертов".

В своей книге "Бюрократия как политика" ("ביורוקרטיה כפוליטיקה) бывшая заместительницы главного прокурора Дина Зильбер пишет: "Важно, чтобы бюрократический эшелон признал свою власть формировать политику по кардинальным вопросам. Важной тенденцией является перенос центра государственной власти и возможности принятия практических решений по вопросам политики от выборного политического эшелона к назначаемому бюрократическому эшелону… Эти процессы происходят под маской (במסווה) нейтралитета и объективной экспертизы, в обход демократического процесса и его рисков, без ответственности перед широкой общественностью, судьба которой определяется на бюрократическом уровне".

Когда в 2006 году писались эти слова, бюрократический переворот был уже совершен, но в полной мере общество осознало это лишь после выборов 2022 года.

Я не стану упоминать совершенные с той поры бесчисленные случаи саботажа правительственных решений высокопоставленными чиновниками. Эти рутинные пакости основательно замылены левой демагогией и заведомо воспринимаются известной аудиторией, как борьба с "диктатурой" Бен-Гвира, Смотрича и Нетаниягу.

Я обращусь лишь к одному, но весьма красноречивому примеру.

В 2021 году журналист издания Calcalist Томер Ганон опубликовал статью, в которой поведал, что полиция незаконно следит за израильскими гражданами с помощью программы-шпиона "Пегасус".

Эта программа не только овладевает всей хранящейся на сотовом телефоне информацией, но ведет аудио и даже видео - записи, проникая в самые интимные стороны жизни своих "объектов". Использование такого средства запрещено законом, суд в принципе не уполномочен его санкционировать (только глава правительства и глава Шабака по отношению к внешнему врагу). Ганон писал о "десятках случаев". Полиция опровергла это сообщение.

Тогда же в конце 2021 года заместитель главы МАХАШа (отдела по расследованию преступлений полицейских) Моше Саада подал в отставку, объявив, что его лишают доступа к важным расследованиям и что прокуратура, полиция и МАХАШ находятся в сговоре, позволяющем им безнаказанно заниматься политическими преследованиями.

После повторной публикации Ганона в январе 2022 года была проведена "внутренняя проверка", в результате которой полиция признала 3-4 случая незаконного прослушивания. Аналогичная проверкам позже была поручена Минюсту и Государственному контролеру.

Между тем в ходе встречных допросов на процессе Нетаниягу следователи признались в проведении более тысячи незаконных прослушиваний (позднее это число подтвердил также и государственный контролер).

После того как в конце 2022 года к власти пришла правая коалиция, на миг показалось, что преступники будут, наконец, выведены на чистую воду. Однако победа правых никак не сказалась на готовности и способности правоохранительных органов расследовать собственные преступления и уж тем более открывать против себя уголовные дела.

Став в конце 2022 года депутатом Кнессета от "Ликуда", Моше Саада немедленно предпринял попытку создать государственную комиссию расследования по делу "Пегасус". Однако эта инициатива на протяжении более трех лет купируется юридическим советником правительства Гали Бахарав-Миара.

Моше Саада инициировал также обсуждения этих преступлений в комиссиях Кнессета, требовал раскрытия материалов и вызова должностных лиц на слушания. Но ни в чем не преуспел.

Аналогичную судьбу постигла также и проверочная комиссии Минюста, глава которой, судья Моше Дрори, недавно снял с себя полномочия.

В интервью журналисту 14 канала Моти Кастелю он сказал, что ушел, "потому что на протяжении двух с половиной лет правоохранительные органы - полиция, прокуратура и юридический советник правительства - саботировали наше желание расследовать. Это переходит все границы. В отчете Мерари говорилось о четырех случаях, а Госконтролер заявляет о тысячах. И были бы еще тысячи, если бы нам дали выслушать полицейских... Я крайне встревожен. Меня назначили защищать приватность 10 миллионов человек, а я вынужден поднять руки. Я сдаюсь перед правоохранителями и Верховным судом, которые не дают мне работать.

Знайте, граждане: ваша частная жизнь нарушена и будет нарушаться дальше… Вы должны жить с ощущением, что за вами следит "Большой брат". И когда-нибудь кто-то недобросовестный использует это против вас, а вы сможете только поднять руки… Я боюсь, что и против меня это сделают. Что я могу? Это инструменты, которые выбрало наше государство".

Организованная преступность достигает предельного размаха, когда заводит своих людей в суде, прокуратуре и в полиции. Но даже в этом случае, правоохранительная система в целом продолжает функционировать и, главное, не вмешивается в работу правительства.

В случае же узурпации бюрократической системой политических полномочий, законность страдает в самой своей основе. Захват прогрессистами бюрократических институтов хочется назвать высокоорганизованной преступностью.