Мои знакомые живут в Канаде и работают в академической среде. В последнее время они замечают перемены, которые их тревожат. После 7 октября 2023 года, по их наблюдениям, к евреям, особенно к израильтянам, стали относиться иначе. В некоторых университетских и активистских кругах действия ХАМАСа называют "освободительной борьбой" и "антиколониальным сопротивлением".

Академический язык помогает описывать сложные явления. Но иногда он так далеко уводит от конкретного события, что убийство уже обсуждают как "исторический процесс".

Мои знакомые уехали из Израиля около десяти лет назад. Теперь они думают вернуться - в страну, где вещи вс еще можно называть своими именами: садизм - садизмом, насилие - насилием, убийство - убийством. Спорить об израильской политике можно и нужно. Но спор о словах не должен заслонять того, что произошло 7/10.

Их тревога не возникла на пустом месте. По данным аудита B'nai Brith Canada, в 2025 году организация зарегистрировала 6800 антисемитских инцидентов - в среднем 18,6 случая в день. Это на 9,4% больше, чем в 2024 году, и на 145,6% больше, чем в 2022-м. В этот подсчет входят и инциденты в интернете. Официальная полицейская статистика охватывает только зарегистрированные преступления: в 2024 году полиция зафиксировала 920 преступлений на почве ненависти против евреев.

Эти цифры показывают масштаб проблемы, но не объясняют ее причин. Статистика может посчитать случаи; но понять, как общественные взгляды связаны с ростом антисемитизма, - задача для отдельного исследования.

I. От классовой борьбы к культурной критике

Социализм возник задолго до большевизма. Историк Джонатан Бичер пишет, что как самостоятельное движение и идеология социализм сложился во Франции в эпоху романтизма. Сен-Симон, Фурье и Оуэн мечтали о более справедливом обществе. Утописты предлагали планы идеального будущего; большевики начали с другого вопроса: кто будет решать, каким это будущее должно быть?

Маркс и Энгельс поставили в центр своей теории борьбу классов. В "Манифесте коммунистической партии" историю объясняют конфликтом между владельцами средств производства и теми, кто зарабатывает на жизнь своим трудом. По Марксу, освобождение требовало изменить саму систему собственности и власти.

Вскоре внутри левого движения возник спор о том, как добиваться перемен.

Социал-демократы делали ставку на выборы, профсоюзы и реформы; большевики - на революцию и власть партии. После 1917 года этот раскол стал особенно заметным. Роза Люксембург поддерживала революцию, но предупреждала: социализм без демократии может привести к диктатуре. Ее слова "Свобода всегда есть свобода для инакомыслящего" были направлены и против подавления политических свобод большевиками.

Большевистская партия объявила себя единственным подлинным представителем рабочего класса. Если партия понимает его интересы, рассуждали большевики, то несогласие с партией можно объявить сопротивлением освобождению. Рабочий мог возразить, но партия знала: это не его настоящее мнение, а заблуждение или влияние врагов.

Так теория классовой борьбы стала не только способом объяснять общество, но и инструментом политического деления. Одних объявляли сторонниками будущего, других - его врагами.

Теперь важное для понимания того, что происходит и поныне в академической среде.

В 1919 году большевики создали Коминтерн, чтобы объединить коммунистические партии разных стран и распространять революционные идеи. Со временем международное коммунистическое движение все теснее подчинялось интересам советского государства. Интернационализм оставался всемирным, но его линию все чаще определяли в "центре принятия решений".

В XX веке часть западных марксистов расширила круг тем. Их интересовали не только экономика и положение рабочих, но и массовая культура, пропаганда и влияние общества на личность. Франкфуртская школа изучала, как общественный строй формирует взгляды и желания людей. Политолог Стивен Броннер описывает этот поворот как перенос внимания с освобождения рабочего класса на более широкие вопросы.

Это не означает, что Франкфуртская школа создала современную политику идентичности. Но ее идеи помогли расширить разговор об угнетении за пределы классовых отношений. Капитализм стали изучать не только на фабрике, но и в кинотеатре, школе, семье и повседневной жизни. Оказалось, что у экономической системы есть и культурное измерение.

Новые левые 1960-х объединили разные движения: борьбу за гражданские права, протесты против войны во Вьетнаме, феминизм и поддержку антиколониальных движений. Позже постмодернистская мысль усилила внимание к идентичности, различиям разных представителей общества. Критики этого поворота, в том числе Дэвид Харви, опасались, что отдельные культурные конфликты отодвинут на второй план экономическое неравенство.

Это спор внутри левой мысли, а не общий отказ всех левых от классового анализа. Современные левые умеют спорить сами с собой.

II. От классовой политики к политике идентичности

Борьба за права рабочих со временем уступила место политике, основанной на групповой идентичности и конфликте между угнетателями и угнетенными. Такой подход помогает обратить внимание на опыт групп, которые прежде часто оставались за рамками общественного разговора. Но возникает и риск: если принадлежность к "угнетенной" группе заранее считают свидетельством моральной правоты, поступки начинают оценивать не сами по себе, а в зависимости от того, кто их совершил. Обратите внимание именно на это, ибо здесь корень всех зол.

Так появляется своего рода моральная индульгенция: ее срок действия не указан, зато предъявить ее можно в любой момент. Тогда поступок объясняют положением человека в системе, а личную ответственность отодвигают на второй план.

III. Израиль в роли "угнетателя"

Такой подход повлиял на то, как часть западных левых стала воспринимать Израиль. Историк Майкл Фишбах пишет, что война 1967 года стала важным поворотом: некоторые молодые американские левые начали рассматривать палестинскую борьбу как часть глобального антиимпериалистического движения. Но левые не пришли к единому мнению. Одни стали видеть в Израиле часть западной системы влияния; другие отвергали такую трактовку и продолжали его поддерживать.

Ближневосточный конфликт расколол левое движение. При этом каждая сторона считала, что именно она сохранила верность подлинным принципам. Принципы, разумеется, не возражали: их никто не спрашивал.

Позже в академических и активистских кругах укрепилось представление об Израиле как о "поселенческом колониальном проекте". Эта определение помогает говорить о колониализме и неравенстве, но может свести сложный конфликт к простой схеме: Израиль - угнетатель, палестинцы - угнетенные.

Когда такой схемой объясняют все, насилие одной стороны начинают рассматривать прежде всего как следствие ее положения, а не как результат собственного выбора. Контекст важен, но он не отменяет ответственности. Контекст помогает понять, почему человек оказался у двери, но не открывает эту дверь за него.

Определение антисемитизма IHRA, принятое в 2016 году 31 государством, перечисляет среди возможных его проявлений отрицание права евреев на самоопределение, двойные стандарты по отношению к Израилю, сравнение его политики с нацистской и возложение на евреев коллективной ответственности за действия израильского государства.

Определение IHRA не имеет обязательной юридической силы и не означает, что любая критика Израиля - антисемитизм. В документе прямо сказано: критика Израиля, подобная критике любого другого государства, сама по себе антисемитской не является. Поэтому оценивать нужно конкретные слова и поступки, а не сам факт несогласия с израильской политикой. Критиковать Израиль, повторяю, можно и нужно если за дело. Но стоит заметить, что часто критика сводится к сомнению на право евреев на свою государственность.

IV. Когда "сопротивление" заслоняет преступление

В марте 2024 года философ и исследовательница гендера Джудит Батлер назвала нападение 7 октября "актом вооруженного сопротивления" и заявила, что оно не было террористическим или антисемитским. Позже Батлер поясняла, что эта формулировка не означает поддержки ХАМАСа или оправдания его действий, и называла насилие недопустимым.

Еще более резкий пример - заявления Меган Ромер, сопредседателя организации Democratic Socialists of America. В 2024 году она написала: "Ни один социалист не должен осуждать ХАМАС". В интервью The New Yorker в августе 2026 года Ромер спросили о митинге 8 октября 2023-го, который интервьюер охарактеризовал как пропалестинский и поддерживающий ХАМАС. Она ответила, что, вероятно, сама пришла бы на него. Ромер назвала события 7 октября во многом неизбежными, но уточнила, что не оправдывает причинение вреда мирным жителям.

Это заметная позиция внутри DSA, но она не представляет всех левых и всю академическую среду. И все же фраза "ни один социалист не должен осуждать ХАМАС" звучит так, будто осуждение убийств - нарушение партийной дисциплины.

Объяснять причины конфликта необходимо. Но когда нападение на мирных жителей называют неизбежным восстанием, объяснение может заслонить ответственность нападавших. Слово "неизбежно" удобно: оно как будто лишает убийцу возможности выбирать, а жертву - права быть названной жертвой.

Заключение

Левая мысль менялась: сначала в центре была борьба рабочих против капиталистов, затем - большевистская партия и критика западной культуры, позже - вопросы идентичности и угнетения. Вместе с этим менялись представления о том, кто должен менять общество и каким языком описывать эту борьбу.

Меня тревожит не солидарность с палестинцами и не критика Израиля. Тревожит момент, когда принадлежность к "угнетенной" стороне становится оправданием убийства. Тогда терроризм называют сопротивлением, а жертв прячут за теорией о колониализме.

Теория должна помогать видеть реальность. Если она помогает отвести от нее взгляд, это уже не анализ ситуации, а оправдание злодейства.

История может объяснить, как возникают такие оправдания. Но она не превращает преступление в добродетель и не снимает с убийц ответственности.

Казалось бы, очевидные вещи. Но не для тех, кто заранее решил, что любое насилие можно оправдать, если оно совершается от имени "угнетенных".