Я люблю читать старые газеты. У них есть удивительное свойство: открываешь пожелтевшую "Правду" за 1937 год, ожидая встретить там давно умерших людей, давно исчезнувшую страну и давно разоблаченную ложь, а через несколько страниц начинаешь испытывать странное ощущение, будто газета не такая уж старая. Где-то я все это слышал, и причем недавно, на днях.

В учебнике истории все слишком понятно. Мы заранее знаем, кого расстреляют, кого через двадцать лет реабилитируют, кто окажется палачом, кто жертвой, поэтому смотрим на людей прошлого удивленно: ну как же они могли этому верить? И как могли такое говорить?

Газета такой возможности не дает. В ней все происходит сейчас: никого еще не реабилитировали, Хрущев ничего не разоблачил, Солженицын ничего не написал, Сталин - великий вождь, а страна уверенно движется от победы к победе.

И если где-нибудь взорвалась шахта, сошел с рельсов поезд или корова стала давать подозрительно мало молока, всегда есть вероятность, что неподалеку притаился троцкист.

Вообще, судя по советской прессе второй половины тридцатых, СССР обладал удивительно высокой концентрацией врагов на квадратный километр.

Предатели, шпионы, диверсанты, фашистские агенты, выродки, шакалы, ублюдки, кровавая свора.

Слово "оппонент" полностью вышло из употребления, зато слово "враг народа" переживало настоящий лингвистический расцвет.

Особенно интересно читать не передовицы "Правды", написанные профессиональными пропагандистами, а писателей - людей тонкой душевной организации, которые по роду занятий должны были разбираться в человеческой душе, даже чужой и темной, освещая ее своим прекрасным светом.

Казалось бы, они лучше других должны понимать, что столь сложное создание, как человек, редко помещается в одно существительное...

26 января 1937 года "Литературная газета" вышла с материалами о процессе Пятакова, Радека, Сокольникова и других обвиняемых. На первой полосе стоял призыв: "Смести с лица земли троцкистских предателей и убийц".

Дальше - больше.

У Всеволода Вишневского статья называлась "К стенке!", у Сергея Сергеева-Ценского - "Эти люди не имеют права на жизнь", у Мариэтты Шагинян - "Чудовищные ублюдки", у Михаила Козакова - "Шакалы", у Льва Славина - "Выродки", у Николая Огнева - "Кровавая свора", у Леонида Леонова - "Террарий", у Исаака Бабеля - "Ложь, предательство, смердяковщина", даже у великого Андрея Платонова - "Преодоление злодейства".

Это не позднейшая подборка какого-нибудь антисоветского публициста, решившего собрать наиболее дикие образцы сталинского языка. Так действительно выглядел один номер "Литературной газеты" от 26 января 1937 года.

Лев Толстой написал "Войну и мир" в четырех томах, чтобы разобраться в человеке, истории, войне, смерти и свободе воли. Всеволоду Вишневскому для выражения отношения к подсудимым понадобилось два слова: "К стенке!"

Никакой композиционной рыхлости, зато сразу понятно, чем все должно закончиться.

Юрий Олеша, автор "Трех толстяков" и "Зависти", в статье "Фашисты перед судом народа" писал о подсудимых: "Мерзавцы, жалкие люди, шпионы, честолюбцы, завистники…"

После чего объяснял масштаб совершенного ими преступления: "Они покушались на Сталина. На великого человека, сила которого, гений, светлый дух устремлены на одну заботу - заботу о народе".

И завершал мысль уже без особых литературных полутонов: "Все враги его будут уничтожены!"

Мариэтта Шагинян, которой название "Чудовищные ублюдки", видимо, показалось недостаточно выразительным, писала: "Мы, жители советской страны, уничтожаем чудовищных ублюдков…"

Но больше всего меня поражает Андрей Платонов, потому что это именно Платонов - один из самых тонких, странных и сострадательных русских писателей XX века.

В статье "Преодоление злодейства" он спрашивал о подсудимых: "Разве они могут называться людьми хотя бы в элементарном смысле?"

И отвечал: "Нет, это уже нечто неорганизованное, хотя и смертельно ядовитое, как трупный яд из чудовища".

После такой подготовки следующий вывод уже не требует аргументации: "Уничтожение этих особых злодеев является естественным, жизненным делом".

И еще: "Жизнь рабочего человека в Советском Союзе священна, и кто ее умерщвляет, тому больше не придется дышать".

Вот здесь язык делает очень важную работу.

Пока перед тобой человек, все ужасно сложно: у него могут быть аргументы, мотивы, семья, прошлое; он может ошибаться, но может оказаться и прав; наконец, существует неприятная вероятность, что обвинение вообще ложное.

Совсем другое дело, если перед тобой "шакал", "ублюдок" или "трупный яд из чудовища". С трупным ядом полемизировать бессмысленно, приглашать его на телевизионные дебаты тоже несколько странно - его нужно только уничтожить.

Впрочем, сам принцип был сформулирован раньше. Еще 15 ноября 1930 года Максим Горький опубликовал в "Правде" знаменитую статью, из которой вырос один из главных афоризмов эпохи: "Если враг не сдается, - его уничтожают".

Причем в самом тексте Горький сформулировал мысль еще определеннее: "Отсюда следует естественный вывод: если враг не сдается, - его истребляют".

Формула практически идеальна, особенно ее первая половина, потому что главный вопрос здесь не в том, что делать с врагом, а в том, кто получил право назначать врагов.

Назови человека политическим противником - и придется спорить с его политическими взглядами. Назови журналистом - придется отвечать на его публикацию. Назови режиссером - чего доброго, придется посмотреть его фильм.

Назови предателем - и не надо тратить время.

Исаак Бабель в том же номере "Литературной газеты" написал статью "Ложь, предательство, смердяковщина". Справедливости ради, Бабель не требовал там расстрела, поэтому приписывать ему подобный призыв было бы неправильно. Но он написал: "Как никогда очевидна теперь безмерная правота нашего правительства".

И говорил о своей "безграничной" преданности ему.

Через два года Бабеля арестует государство, безмерную правоту которого он публично признавал, а вскоре его расстреляют.

У истории иногда бывает чувство юмора, но довольно редко возникает желание смеяться.

И это важная деталь, потому что даже в атмосфере объявленного "единодушия" писатели вели себя очень по-разному. Ставский, Федин, Павленко, Вишневский, Афиногенов, Погодин, Леонов подписывали коллективные письма против очередных "врагов народа"; кто из убеждения, кто из страха, кто из желания остаться в строю - сегодня отделить одно от другого не всегда возможно.

Пастернак пытался отказаться и в 1937 году не дал подписи под одобрением расстрела Тухачевского и других военачальников, после чего случилось советское чудо: Пастернак не подписал, а подпись Пастернака в газете появилась.

Удивительная вещь - народное единодушие. Особенно когда его редактируют перед сдачей номера.

Газеты публиковали требования рабочих, колхозников и интеллигенции: "Единодушное требование: к расстрелу!"

Печатались призывы: "Расстрелять троцкистских бандитов!", "Расстрелять предателей!"

А рабочие ростовского "Сельмаша", согласно "Правде", пришли к коллективному заключению: "Врагов народа надо физически уничтожить".

В марте 1938 года язык практически достиг совершенства. В газетных сообщениях и резолюциях фигурировали "подлейшие негодяи", "изверги", "гнусные предатели", "фашистские гады", "шпионы", "диверсанты" и "террористы", а от имени народа звучало требование: "Расстрелять всех до одного".

Причем что чрезвычайно важно: требовал этого не товарищ Сталин.

Требовал народ.

Рабочие требовали, колхозники требовали, писатели требовали, ученые требовали, красноармейцы требовали. Если бы редакция "Правды" успела взять интервью у московских голубей, думаю, выяснилось бы, что голуби после непродолжительного обсуждения тоже требуют высшей меры.

Именно в этом была одна из наиболее эффективных особенностей системы: решение, принятое наверху, возвращалось туда снизу в форме всенародного требования.

Сталинский террор имел свою политическую логику. Он уничтожал не только воображаемых заговорщиков, но и реальных либо потенциальных соперников, старых большевиков, военных и партийных руководителей, личностей внутри системы. Однако довольно трудно каждый день объяснять стране, что очередная группа людей уничтожается потому, что верховная власть считает ее опасной для себя.

Это как-то мелковато для великой исторической эпохи.

Гораздо круче - спасать Родину.

Поэтому политический противник превращался в противника страны, критик власти - в помощника внешнего врага, а человек, неудобный руководству, - в предателя народа. После этого вопрос о доказательствах становился почти неприличным: какие еще доказательства нужны, когда перед вами шакал?

Самое неприятное во всем этом - даже не Сталин. С ним все понятно. С людьми сложнее.

Мы очень любим успокаивать себя тем, что народ тогда был другим - запуганным, необразованным, одурманенным пропагандой.

Главный урок старых газет, пожалуй, состоит не в том, что тогда жило особенно много людоедов. Настоящих чудовищ относительно немного, ими невозможно заполнить площадь.

Площади заполняют обычные люди.

Они любят детей, ходят на работу, читают книги, переживают из-за денег, рассказывают анекдоты, ссорятся с соседями и совершенно искренне считают себя порядочными. А потом им объясняют, что где-то рядом находится не человек, с которым можно соглашаться или спорить, а предатель, пособник врага, человек, действующий против собственной страны.

И человеку неожиданно становится гораздо легче, становится проще. Не надо думать. За него уже подумали.

Прошло почти девяносто лет.

Недавно два израильских режиссера, Юваль Авраам и Рахель Шор, сняли документальный фильм NAZA о действиях АОИ в Газе. Его содержание можно проверять, опровергать, критиковать - собственно, для этого обычно и существует общественная дискуссия.

Но дискуссия довольно быстро пошла несколько иным путем.

Министр культуры Мики Зоар назвал фильм "мерзким", его создателей - "подлыми", произошедшее - "предательством государства" и объявил, что будет добиваться лишения режиссеров израильского гражданства. Позднее он сформулировал еще проще: "Тот, кто делает такой контент, должен вылететь из этой страны".

Премьер-министр Биньямин Нетаниягу был более сдержан, он всего лишь назвал фильм "шокирующим подстрекательством", а депутат Тали Готлиб спросила: "Кому нужны враги, когда есть враги внутри?"

Итамар Бен-Гвир обратился к режиссерам еще лаконичнее: "Вы - позор и бесчестье для всего народа Израиля. Убирайтесь!"

Дальше слово взяла общественность.

Телеведущая Офира Асайяг назвала Авраама и Шор "двумя озлобленными людьми, искавшими признания", заявила, что им нельзя позволять въезжать в Израиль, и предложила: "Переезжайте в Иран".

Телеведущий Аври Гилад назвал их "предателями" и "капо" и призвал к "полному бойкоту": не разговаривать с ними и их семьями, ничего им не продавать, ничего у них не покупать и не обслуживать их.

Звезда реалити-шоу Бар Коэн оказалась еще решительнее: "Предатели изнутри - это самое худшее". Лишения гражданства ей показалось недостаточно: "По-моему, это измена государственной безопасности. В тюрьму, до конца".

Переживший плен Элия Коэн призвал распространять фотографии режиссеров, чтобы их узнавали и публично стыдили на улице, а затем добавил: "Люди должны плевать на них".

В социальных сетях словарь окончательно упростился до нескольких хорошо знакомых существительных: "предатели", "враги изнутри", "лишить гражданства", "выгнать", "плевать на улице". При этом фильм в Израиле еще почти никто не видел: публичная буря началась до его широкого проката. Сначала приговор, потом, возможно, просмотр.

Конечно, единодушия нет. Более полутора тысяч израильских кинематографистов выступили в защиту режиссеров и против угроз в их адрес. Немало журналистов, да и просто людей разных профессий, не потерявших человеческий облик и адекватность, призывают сначала посмотреть фильм, профессионально проверить свидетельства и только потом решать, как к нему относиться.

Разумеется, Израиль 2026 года - не Советский Союз 1937-го. Совершенно разные страны, политические системы и, что особенно важно, совершенно разные последствия подобных слов. Я надеюсь, что разные.

Но вся эта свара оказалась чрезвычайно удобной для власти именно сейчас, перед выборами. Вместо разговора о содержании фильма можно говорить о "предателях", а заодно постараться приклеить их к левому лагерю и политическим противникам Биби. Вот они, мол, все из одной компании. Прием старый и довольно экономный - один враг позволяет объяснить сразу очень многое.

Вот поэтому иногда очень полезно читать старые газеты.