Я, знаете, всегда считал, что нужно смотреть на мир с иронией. Но после 7 октября ирония похожа на плохую страховку: она есть, но после аварии выясняется, что она не покрывает ущерб.

Самое странное в этой ситуации - это то, как быстро исчезла адекватность. Она испарилась, как вода в пустыне Негев, оставив после себя две абсолютно законченные, самодостаточные картины мира. Они висят в соседних залах галереи, и каждая кричит: "Только я настоящая!"

В одной - Израиль выглядит как маленькая демократия, которая с хирургической точностью уничтожает зло. Я прямо вижу, как израильский пилот перед сбросом бомбы звонит в дверь и вежливо осведомляется: "Простите, вам не будет слишком шумно? Мы тут собираемся аккуратно ликвидировать террориста, всем ли удобно?"

В другой картине Израиль просыпается, пьет кофе, смотрит в окно и думает: "Где бы найти сегодня палестинского ребенка, чтобы попрактиковаться в стрельбе?"

У обеих картин есть огромное преимущество. Они избавляют мозг от необходимости совершать усилие.

Я, знаете, всегда считал, что нужно смотреть на мир с иронией. Но после 7 октября ирония похожа на плохую страховку: она есть, но после аварии выясняется, что она не покрывает ущерб.

Самое странное в этой ситуации - это то, как быстро исчезла адекватность. Она испарилась, как вода в пустыне Негев, оставив после себя две абсолютно законченные, самодостаточные картины мира. Они висят в соседних залах галереи, и каждая кричит: "Только я настоящая!"

В одной - Израиль выглядит как маленькая демократия, которая с хирургической точностью уничтожает зло. Я прямо вижу, как израильский пилот перед сбросом бомбы звонит в дверь и вежливо осведомляется: "Простите, вам не будет слишком шумно? Мы тут собираемся аккуратно ликвидировать террориста, всем ли удобно?"

В другой картине Израиль просыпается, пьет кофе, смотрит в окно и думает: "Где бы найти сегодня палестинского ребенка, чтобы попрактиковаться в стрельбе?"

У обеих картин есть огромное преимущество. Они избавляют мозг от необходимости совершать усилие.

Точного разделения погибших на боевиков и гражданских нет. Но независимые данные дают картину, которая печалит гуманиста, а циника приводит в восторг: настолько удобно списывать любую смерть в актив военной статистики.

В Газе до войны на 365 квадратных километров приходилось 2,2 миллиона человек. Это не просто плотность - это когда вы открываете крышку кастрюли, а сосед за три дома точно знает, что у вас на ужин.

И вот в эту гигантскую человеческую свалку, где каждый метр дышит в три дыхания, врывается война.

Городская война в таком месте - это не стратегия, а попытка сделать операцию на открытом сердце в переполненном автобусе № 3 на улице Яффо в час пик.

Если вы решили тушить пожар в доме, где в одной квартире по пятнадцать человек, не удивляйтесь, что вода заливает не только очаг возгорания, но и весь подвал, и соседский балкон, и того парня, который просто курил на лестнице. Впрочем, это слабое утешение для тех, чьи вещи плавают в этой воде.

Но ведь было очевидно, что после седьмого октября наступит восьмое.

Мне также не нравится аргумент, что в Газе соотношение потерь - лучшее в истории городских войн. Даже если ваша армия убивает "меньше" гражданских, чем армия соседа, семья погибшего ребенка вряд ли скажет: "Спасибо, что убили нас по статистике лучше, чем в Мосуле".

Я защищаю право Израиля на существование. Я здесь живу, вовлечен в процессы и более-менее осведомлен. И именно поэтому мне не нужно считать Израиль безгрешным. Безгрешных государств не бывает. Последнее такое, насколько я помню, закрылось сразу после ужина в Эдемском саду.

Но есть и ХАМАС. Как ни странно, до сих пор он существуют. У них есть туннели, ракеты и цинизм, который может соперничать с налоговым инспектором или голливудским продюсером.

И есть 7 октября. О нем сейчас часто говорят с неловкостью, будто это старый неприличный анекдот, который не к месту вспомнили на похоронах. Между тем именно 7 октября дает ответ на главный экзистенциальный вопрос простого израильтянина: "А что будет, если мы перестанем защищаться?" Ответ однозначный - ад. Буквально ад, с резней, насилием и самым страшным садизмом в истории человечества, по сравнению с которым газовые камеры покажутся эвтаназией.

Можно, конечно, уверять себя, что ХАМАС хочет уничтожить только государство, а не евреев. Это успокаивает. Как утверждение, что тигр хочет съесть не вас, а только вашу голову.

И здесь, простите, мне нужно кое в чем признаться. Я еврей. Впрочем, в Израиле это не страшно. Я знаю историю чуть лучше уровня Википедии. В Средние века нас обвиняли в убийстве христианских детей. Исчезал ребенок - находили еврея. Иногда в таком порядке: сначала находили еврея, а потом думали, какого ребенка на него повесить.

В Газе погибли дети по разным причинам. Возможно, в каких-то случаях виноваты не только их родители.

Но смотрите. Когда реальная трагедия, которой в условиях городской войны не избежать, превращается в лозунг "Они убивают детей", в воображении возникает старая, как мир, конструкция. Объект ненависти перестает быть конкретным пилотом, пехотинцем, артиллеристом или танкистом либо тем, кто отдал приказ зачистить квадрат. Он снова становится Евреем - с пейсами, мешком мацы и кровью христианских младенцев.

Критика власти - это не антисемитизм. Я сам критикую правительство матом. Но антисемитизм начинается там, где ответ на вопрос "Что случилось?" известен еще до вопроса и где Израиль виноват всегда только по праву своего существования.

Я знаю, что мои слова на плакате не поместятся. На плакате помещается только "Смерть врагам" или "Освободите Палестину". Сложноподчиненные предложения не в моде. Но Ближний Восток - это и есть огромное, запутанное сложноподчиненное предложение, в котором уже сто лет никто не может правильно поставить запятую. На точку даже не надеюсь