Война начинается не с первого взрыва. И даже не с первого погибшего. Она начинается в тот миг, когда кто-то радуется, увидев мертвого чужого ребенка, - потому что тот родился не в то время и не в том месте.

С этого момента у войны появляется новый фронт - внутри человека. И этот фронт живет дольше самой войны.

Последнее время я все чаще замечаю одну закономерность. Едва ракета попадает в жилой дом, едва оседает пыль над развалинами, как в комментариях начинается битва - безопасная для плоти, но разрушительная для души. Одни захлебываются злорадством: украинские дети - значит, "так им и надо". Другие радостно пишут о российских: "сами виноваты".

После 7 октября находятся те, кто всерьез называет убийство израильских детей "сопротивлением". А смерть детей в Газе, которых ХАМАС превратил в живой щит, некоторые воспринимают уже не как трагедию, а как справедливое возмездие.

Разумеется, таких меньшинство. Мне бы хотелось в это верить. Но их достаточно, чтобы понять: война уже не только на линии фронта. Она поселилась в клавиатуре, в смеющемся смайлике, в привычке ставить "лайк" под чужой бедой.

Я живу в Израиле. За эти годы я слышал бесчисленные споры о Газе: о необходимости войны, о международном праве, о ХАМАСе, о тактике ЦАХАЛа. Но в моем окружении, в той общественной дискуссии, которую я наблюдал, смерть детей никогда не становилась поводом для праздника. Ее называли трагедией. Страшной ценой войны. Даже когда ответственность возлагали на другую сторону, сама гибель ребенка не переставала быть трагедией. Без скидок на национальность или религию. Опять же, это мое окружение. Другое - не держим.

Именно поэтому комментарии, в которых смерть мирных жителей превращается в повод для торжества, огорчают сильнее, чем очередная сводка обстрелов. Потому что в этот момент исчезает последняя граница, отделяющая человека от нечеловека.

Две с половиной тысячи лет назад автор Книги Притч записал простые слова: "Не радуйся, когда упадет враг твой".

А еще сильнее эта мысль звучит в Талмуде. Когда египтяне тонули в море, ангелы захотели воспеть победную песнь. Но Бог остановил их: "Творения Моих рук тонут в море, а вы хотите петь?"

В этой истории не только милосердие Бога. Она напоминает, что даже победа не дает человеку права праздновать чужую смерть.

Через много веков Маймонид писал, что милосердие - не просто добродетель, а один из главных признаков потомков Авраама. Не происхождение, не знания, а способность сострадать.

Потом пришел XX век.

Эрих Мария Ремарк заставил миллионы людей увидеть во "враге" не безликую мишень, а такого же мальчишку, который когда-то сидел за школьной партой, мечтал о любви и писал письма матери. Пуля не различает языков. Она одинаково убивала француза и немца, а теперь русского и украинца.

Василий Гроссман прошел войну от Сталинграда до Берлина, увидел освобождение Треблинки и пришел к простой мысли: высшая ценность - не государство, не идея и не историческая правда или миссия. Высшая ценность - человек. Просто человек. Реальность - это только здесь и сейчас.

Альбер Камю посвятил свое творчество борьбе с мыслью, что идея может оправдать убийство невиновных. Любая идея, требующая радоваться смерти детей, уже потерпела духовное поражение, даже если одержала политическую победу.

Виктор Франкл, переживший Освенцим, писал, что у человека можно отнять все, кроме свободы выбирать свое отношение к происходящему. Даже в лагере можно было сохранить человечность. Тем более странно добровольно отказаться от нее, сидя дома перед экраном телефона.

Сегодня для падения уже не нужны ни лагеря, ни НКВД, ни гестапо. Иногда достаточно одного комментария.

Одного смеющегося смайлика под фотографией разрушенного дома.

Одной фразы: "Так им и надо".

Одного слова: "Мало им".

Мы привыкли говорить, что война расчеловечивает. Не только. Война предлагает человеку сделку: отказаться от сострадания в обмен на моральное оправдание собственной жестокости.

Согласиться или отказаться - человек решает сам.

Когда погибает ребенок, неважно, как называется город: Киев, Москва, Белгород, Бней-Брак, Сдерот, Газа, Донецк, Харьков или Архипо-Осиповка.

Родители везде плачут. Детские игрушки везде одинаково лежат среди битого стекла. И тишина в комнате, где еще вчера смеялся ребенок, такая же везде.

Гуманизм - это не любовь к своим. Любить своих легко.

Гуманизм начинается там, где человек отказывается радоваться смерти чужих.

Потому что в тот день, когда мы научимся аплодировать детским похоронам, победителей уже не останется.

Останется только война.

И тогда она сможет уверенно сказать, что победила. Победила всех.