Начиная с первой алии, с конца XIX века и до наших дней, раз за разом, примерно каждые 15-20 лет, иногда чаще, еврейское/сионистское руководство принимало или предлагало некоторый компромисс, а арабское/палестинское руководство его отвергало. Комиссия Пиля, План ООН, "Земля в обмен на мир", Кемп-Дэвид, Тайбе, Ольмерт-Аббас, принципы Керри - обо всем этом я уже писала неоднократно, повторяться не буду. Но вот интересный вопрос: почему?

Почему вот уже почти сто лет палестинцы отвергают любые, даже самые для них выгодные компромиссы?

Почему ни разу, за 2 исключениями, о которых напишу отдельно, они не ответили не только "да", но и даже "нет, но…"?

Я не говорю, что у палестинцев не было претензий. Я не говорю, что каждое израильское предложение было идеальным или фантастически щедрым. Израиль наделал много ошибок в этом до предела сложном конфликте. Но хотя бы один шаг навстречу неизбежному соседу? До "оккупации" 1967 года, до поселений, даже до возникновения Израиля? Почему нет?

А вот почему.

Даже самые проарабские планы (Пиль, Белая книга, ранние британские предложения, более поздние израильские предложения) объединяла одна предпосылка: евреи имеют право на государство в Палестине.

На это арабские лидеры пойти не могли. Это противоречило политике арабского единства. Панарабизм, идеология и движение, зародившееся в начале XX века, мечтал о культурном, экономическом и политическом объединении арабских народов Ближнего Востока и Северной Африки. О создании единого государства или прочного союза, основанного на общности языка, истории и культуры, часто с элементами социализма и светского национализма.

Евреи могли быть религиозной общиной в этой новой арабской империи, защищенным меньшинством или экономическими партнерами, но никогда суверенным коллективом, нацией, государством. Израиль в центре арабского единства - невозможно, неприемлемо.

Любой локальный компромисс грозил арабскому лидеру, на него пошедшему, клеймом предателя арабского дела и потерей легитимности в глазах собственного народа.

В традиционной ближневосточной политической культуре (особенно до 1948 года) компромисс означает унижение, публичное признание слабости. Переговоры возможны только с равными, то есть никак ни с евреями.

Отсюда и логика: лучше проиграть следующую войну, чем признать предыдущее поражение.

Предполагалось, что время на стороне арабов. Арабские лидеры неизменно верили, что демография победит, Великобритания изменит курс, международное сообщество устанет поддерживать Израиль, евреи когда-нибудь проиграют войну и сбегут.

Эта вера делала любой компромисс преждевременным. Зачем соглашаться на 80% сегодня, когда можно получить 100% завтра?

Первоначально конфликт был преимущественно националистическим. Но после неоднократных поражений он был переформулирован как религиозный, Палестина стала вакфом (неотчуждаемой мусульманской землей), и компромисс стал не просто неправильным - греховным. Ни один лидер не может отменить божественное право собственности, ни один договор не может быть постоянным. Эта логика позже кристаллизовалась в ХАМАС — но начиналась она именно так.

Но были же среди в арабских странах за почти столетие конфликта вменяемые лидеры? Почему эту ошибку повторяли даже самые умные и опытные из них?

Вменяемые и рациональные лидеры были, но на личном уровне. На уровне политическом они попадали в ловушку собственной идеологии. Любой компромисс означал немедленную потерю легитимности, протесты, перевороты, изгнание, убийство (Садат). Отказ от компромисса означал всенародную поддержку, и политическое выживание. А в очередной проигранной войне всегда можно было обвинить кого-нибудь другого.

Помимо всяких прочих грехов, авторитарное правление разрушает процесс общественного обучения и развития. На ошибках не учатся, потому что в системах без свободной прессы, без прозрачных выборов и независимых институтов плохие идеи никогда не наказываются.

Короля или диктатора не смещают с должности, его любимых генералов не отправляют в отставку или на виселицу. После очередного поражения просто переписывают нарративы, обвиняя в неудачах предательство, империализм, колониализм, судьбу, черта лысого. Каждая неудача интерпретировалась как: "Мы были правы, но нас обманули, предали, бросили". И никогда не "Мы были неправы". Исправления ошибок не было, а без исправления прошлых ошибок остаются только грабли.

Арабские элиты постоянно недооценивали еврейскую сплоченность, компетентность, готовность к потерям, способность мобилизовать поддержку диаспоры, способность к долгосрочному планированию. Они ожидали, что сионисты развалятся под их постоянным давлением.

Поначалу время действительно играло на руку арабам — до тех пор, пока не перестало играть.

Поначалу евреев было мало, они зависели от Великобритании, были слабыми в военном отношении. Но время помогает той стороне, которая лучше управляема, более критична по отношению к себе и учится на ошибках. Когда это стало очевидным, цена компромисса уже была для арабов непомерно высока - слишком много жизней, денег, лет было вложено в эту борьбу.

В конце концов, конфликт перестал быть борьбой за победу и стал борьбой за смысл. Стратегию заменили нарративы. Сопротивление стало идентичностью, подтверждением собственной легитимности и доказательством добродетели. Кому были бы интересны сегодня палестинцы, если бы они не боролись с Израилем?

Победа была переосмыслена как не-капитуляция, не-признание, не-компромисс. Пока мы не сдались, мы победили.

Конфликт превратился в учебную программу, в фольклор, в духовное наследие.

Детям в школах внушают: нас ограбили, справедливость на нашей стороне, время исправит историю. Новые лидеры приходят к власти, уже идеологически накачанные, изначально неспособные на любой другой взгляд. Никакого чистого листа. Никакой перезагрузки. Сто лет прогулок по тем же самым граблям.

Конечно, есть некоторое палестинское меньшинство, которое все это осознает, но голос его не слышен, головорезы из ХАМАСа и Исламского джихада об этом постоянно заботятся. И все-таки надежда, если она есть, именно на этих вменяемых людей, на то, что когда-нибудь они заговорят громко.