Есть вещи, которые невозможно объяснить иностранцу. Например, почему ремонт дороги, начавшийся "на пару недель", продолжается годами, почему слово "временное" обычно означает лет двадцать и почему самые судьбоносные государственные решения у нас принимаются не потому, что они самые правильные, а потому, что всех устраивают.

Компромисс стал главным архитектурным стилем израильской государственности. Если в Древнем Риме дороги вели в столицу, то в Израиле все дороги ведут к компромиссу. Любимая поговорка израильских политиков: "Не будь правым, будь умным". Компромисс иногда бывает настолько удачный, что никто не помнит, зачем он вообще был нужен, зато все прекрасно знают, что отменять его нельзя.

Возьмем призыв в армию.

На первый взгляд все выглядит довольно странно. Государство, которое существует в условиях практически непрерывного конфликта с момента своего рождения, почему-то заранее освобождает от службы значительную часть собственных граждан. Но если прислушаться к официальным объяснениям, понимаешь, что никакого противоречия здесь нет.

В 1948 году руководители молодого государства во главе с немолодым Давидом Бен-Гурионом решили не призывать арабских граждан. Причина была трогательной до слез. У многих из них родственники жили по другую сторону границы, а значит, однажды могла возникнуть трагическая ситуация, когда человеку пришлось бы выбирать между военной присягой и семейными узами.

Представьте себе молодого солдата, который, увидев в прицеле собственного дядю, испытывает душевный дискомфорт. Государство не могло допустить подобной жестокости. Поэтому было найдено удивительно человечное решение: избавить арабских граждан от этой моральной дилеммы, поручив защиту страны людям, чьи родственники, по счастью, находились в правильной стороне линии фронта.

Следующее объяснение оказалось еще изящнее. Нам говорят, что многие арабские граждане ощущают себя частью палестинского народа, а потому обязательная служба поставила бы их перед тяжелым конфликтом идентичности.

Мне всегда нравилась эта логика.

Получается, чем меньше человек внутренне связан с государством, тем меньше государство считает возможным требовать от него исполнения гражданского долга. В этом есть даже какая-то философская красота. Интересно только, почему этот принцип не распространяется на другие обязанности гражданина. Было бы весьма удобно однажды сообщить налоговой инспекции, что моя идентичность не позволяет мне платить подоходный налог.

Подозреваю, что в этих случаях государство неожиданно вспомнит старомодную мысль о том, что гражданство состоит не только из прав, но и из обязанностей.

Есть еще и вопрос безопасности. Нет, никто не говорит, что арабским гражданам нельзя доверять. Так говорить неприлично. Государство выражается значительно изящнее. Оно всего лишь "оценивает риски".

Это вообще замечательная формула. Она позволяет не произносить неприятных слов, сохраняя при этом их смысл. Если банк не выдает вам кредит - он не считает вас ненадежным, он оценивает риски. Если страховая компания повышает тариф - она не подозревает вас в безответственности, она оценивает риски. И если государство не вручает человеку автомат, то это, разумеется, не недоверие. Это тоже всего лишь оценка рисков.

Самое прекрасное объяснение, однако, связано с необходимостью сохранить общественное согласие. Нам говорят, что массовый призыв арабских граждан способен вызвать внутренние противоречия в армии. Поэтому общество предпочло сохранить эти противоречия за пределами армии.

В результате возникла система почти идеальной симметрии. Один молодой гражданин получает три года службы, боевой опыт, связи, льготы и очень полезную строчку в резюме. Другой получает освобождение от всех этих неудобств, а заодно и необходимость потом всю жизнь объяснять работодателям, почему его биография развивается несколько иначе, чем у большинства сверстников. Государство называет это привилегией. И, наверное, оно по-своему право. В конце концов, далеко не каждому человеку оказывается такая высокая честь - быть освобожденным от обязанности защищать собственную страну именно потому, что она слишком уважает его внутренние чувства.

Теперь объясню, к чему я веду. Сатира сатирой, но во всех аргументах, приведенных выше, конечно, мало демократии, но есть своя логика.

Так вот, все эти изящные аргументы - про идентичность, внутренний конфликт и особую чувствительность государства к мировоззрению граждан - почему-то мгновенно испаряются, едва разговор заходит о харедим.

Теперь уже звучит совсем другая мелодия.

"Все должны служить".

"Все равны перед законом".

"Никаких исключений".

И тут возникает вопрос, который почему-то редко задают даже самые горячие сторонники всеобщего призыва.

А что, собственно, произойдет после того, как сотни тысяч молодых ультраортодоксов действительно окажутся в армии?

Большинство представляет себе эту картину удивительно наивно. Существует светский ЦАХАЛ, в него приходят харедим, проходят курс молодого бойца, немного привыкают к окружающей действительности и постепенно становятся такими же солдатами, как все остальные.

Готовы не отворачиваться при виде девушек-солдат, выполнять приказы женщины-офицера, сидеть с женщинами на одних инструктажах, слушать женский голос на церемониях, жить по армейскому распорядку, где никто не спрашивает, сколько часов сегодня отведено на изучение Торы, и вообще постепенно привыкнуть к тому, что армия существует не по правилам ешивы, а по военному уставу.

Возражение напрашивается само собой: ведь для этого уже создаются специальные ультраортодоксальные подразделения, такие как бригада "Хашмонаим". Действительно, там предусмотрены условия, максимально соответствующие образу жизни харедим: строгий кашрут, отсутствие женщин в повседневной службе, возможность соблюдать религиозный распорядок и изучать Тору. Но именно это и показывает направление процесса. Речь идет не о том, что тысячи ультраортодоксов приспосабливаются к существующей армии, а о том, что армия начинает приспосабливаться к ним. Если такие подразделения останутся небольшими, это не изменит характер ЦАХАЛа. Но если они станут массовым явлением, неизбежно возникнет вопрос: где проходит граница между разумной адаптацией и изменением самой армии?

Так вот, государственный институт может переварить относительно небольшое количество людей. Но очень часто многочисленная группа начнет сама менять армейскую систему, пока ее полностью не сожрет.

Начнем с самого скучного - с арифметики. Именно она обычно разрушает самые красивые политические лозунги.

Светский Израиль сегодня рожает детей примерно так же осторожно: сначала служба в армии, потом путешествие, учеба, работа, карьера, знакомство, совместное проживание несколько лет, женитьба, собака в качестве стресс-теста, если прошли, тогда можно и ребенка, через несколько лет еще одного.

Ультраортодоксальный мир не теряет время. Достаточно одного, двух, трех свиданий, хупы и вперед. Там семьи с шестью, семью или восемью детьми никого особенно не удивляют, а брак в двадцать лет считается совершенно естественным началом взрослой жизни.

Демография вообще обладает неприятной особенностью. Ее невозможно переубедить газетной колонкой или решением Верховного суда. Она просто работает. И не в пользу светского общества.

Поэтому, если нынешние тенденции сохранятся, то через одно-два поколения значительную часть молодых призывников будут составлять именно харедим. Не потому, что кто-то этого хочет или не хочет. Просто потому, что детей у них существенно больше.

Так вот, армия - это не гостиница, куда человек приезжает на три года и оставляет свои убеждения в камере хранения. Люди приносят с собой в казармы собственные привычки, ценности и представления о том, как устроен мир.

Поэтому вместе с новыми солдатами в армию неизбежно придут и требования, которые сегодня кажутся исключениями: более строгий кашрут, раздельная служба мужчин и женщин, отдельные бытовые помещения, религиозный распорядок дня, ограничения на участие женщин в некоторых должностях и церемониях.

Все это уже существует в той или иной степени. Вопрос лишь в масштабе.

Но может быть и другое - гораздо опаснее - идеология людей, которые попытаются приблизить приход Машиаха или самим устроить в Израиле царство Галахи, о чем многие из них мечтают.

За примером не надо далеко ходить. Исламские радикальные фанатики приближают приход Махди, который, по их мнению, можно вызвать войнами, хаосом и насилием и главное - войной против Израиля. Харедим тоже будут воевать против Израиля - светского Израиля.

Любая многочисленная группа, в основе которой заложены нетерпимость и тоталитарное мышление, рано или поздно перестает просить исключения для себя и начинает считать собственные правила нормой для всех остальных.

Самое интересное начинается тогда, когда рядовой становится сержантом.

Сержант - офицером. Офицер - командиром батальона. Командир батальона - генералом.

Почему-то многие сторонники массового призыва мысленно останавливают этот процесс где-то на уровне сержанта. Будто человек может служить, но почему-то не имеет права пойти на офицерские курсы, чтобы делать карьеру.

Между тем именно так работают все армии мира. Они выращивают собственное командование.

И если однажды значительную часть этого командования составят люди, воспитанные в ультраортодоксальном мире, было бы довольно странно ожидать, что, надевая генеральские погоны, они одновременно снимут собственное мировоззрение.

Но главный вопрос даже не в армии.

Главный вопрос - в государстве.

Еще совсем недавно харедим почти не интересовались большой политикой. Их вполне устраивало жить внутри собственных общин, добиваясь лишь сохранения привычного уклада жизни. Однако со временем они поняли простую вещь: значительно легче защищать свой образ жизни не снаружи, а изнутри самой государственной системы.

И они занялись политикой.

Сегодня ультраортодоксальные партии участвуют почти во всех коалиционных переговорах, оказывают серьезное влияние на государственный бюджет, образование, вопросы религии и государства, семейное право и множество других сфер общественной жизни.

Иными словами, получив возможность влиять на государство, они начали его постепенно менять.

Почему многие уверены, что с армией произойдет нечто принципиально иное?

В конце концов, ЦАХАЛ - это тоже государственный институт. Более того, самый важный. Через него проходят будущие политики, министры, руководители спецслужб, высшие чиновники и значительная часть национальной элиты.

Армия в Израиле - это не только организация, которая воюет. Это еще и место, где десятилетиями формируется правящий слой страны.

Поэтому вопрос уже давно перестал быть вопросом призыва.

Настоящий вопрос звучит иначе.

Что произойдет в тот день, когда ЦАХАЛ перестанет воспитывать харедим, а харедим начнут воспитывать Армию обороны Израиля?

Никто не знает точного ответа.

Возможно, все закончится мирной интеграцией и новым общественным компромиссом. А возможно, демографическое большинство однажды решит, что его представления о правильном государстве должны стать обязательными для всех остальных. История знает немало примеров, когда подобные процессы начинались совершенно демократично, а заканчивались уже совсем другими методами.

Именно поэтому спор о призыве харедим - это вовсе не спор о том, кто должен носить форму.

Это спор о том, каким будет Израиль через двадцать лет, а может и раньше. Так что может не все сразу, а по частям?
Так, может быть, все-таки не сразу, а по частям? Чтобы мы успели переварить их, а не они - нас.

В конце концов, возможно, именно поэтому Израиль, несмотря ни на что, существует уже почти восемьдесят лет - дольше, чем просуществовал СССР. Похоже, компромисс действительно стал не только главным архитектурным стилем израильской государственности, но и одной из причин ее живучести.