Политика предполагает, что обе стороны имеют законные интересы, даже если эти интересы сталкиваются. Политические конфликты - это о территории, власти, ресурсах, безопасности. Даже когда позиции сторон далеки как волжские берега, переговоры тут возможны, поскольку возможны компромиссы: границы можно скорректировать, ресурсы можно перераспределить, властью можно поделиться.

Когда же язык становится моральным, вместо интересов начинают рассуждать о добре и зле, обидчиках и обиженных, и вместо споров по поводу земли, власти или денег начинаются выяснения, кто прав, кто виноват, кто хорош, кто плох, кто есть сплошное добро, а кто - воплощенное зло.

И тогда любой компромисс начинает выглядеть как предательство - ведь переговоры со злом легитимизируют это зло.

Моральный язык, как правило, абсолютен, а любой абсолютизм устраняет золотую середину. Политический язык допускает градации: частичные решения, временные соглашения, замораживание статус-кво. Моральный язык этого не допускает.

Политика предполагает, что обе стороны имеют законные интересы, даже если эти интересы сталкиваются. Политические конфликты - это о территории, власти, ресурсах, безопасности. Даже когда позиции сторон далеки как волжские берега, переговоры тут возможны, поскольку возможны компромиссы: границы можно скорректировать, ресурсы можно перераспределить, властью можно поделиться.

Когда же язык становится моральным, вместо интересов начинают рассуждать о добре и зле, обидчиках и обиженных, и вместо споров по поводу земли, власти или денег начинаются выяснения, кто прав, кто виноват, кто хорош, кто плох, кто есть сплошное добро, а кто - воплощенное зло.

И тогда любой компромисс начинает выглядеть как предательство - ведь переговоры со злом легитимизируют это зло.

Моральный язык, как правило, абсолютен, а любой абсолютизм устраняет золотую середину. Политический язык допускает градации: частичные решения, временные соглашения, замораживание статус-кво. Моральный язык этого не допускает.

Что мы и наблюдаем сегодня, когда моральный язык гораздо более распространен, чем в прошлом веке. Причин тому много.

И первая из них - исчезновении идеологии.

В XX веке конфликты как правило формулировались в идеологических терминах: капитализм против социализма, национализм против интернационализма, либеральная демократия против коммунизма.

Но кончилась холодная война, и эти структурированные идеологические рамки ослабли. А без них политический дискурс постепенно сместился в сторону моральных нарративов о правах человека, о справедливости, угнетении и идентичности.

Глобальный язык прав человека сегодня доминирует в мировой политике, но по своей сути это тоже моральный язык.

Вместо того чтобы говорить: "Эта политика вредит нашим интересам", говорят: "Это нарушение прав человека, это преступление против человечности, это должно быть осуждено". При этом определение прав человека становится все более расплывчатым, поскольку моральный язык - язык крайне неточный, и всякий политик, всякий активист толкует его термины по-своему.

Постоянный общественный контроль и моральные дебаты постепенно превращают любое политическое разногласие в этическое противостояние, в конфликт идентичностей. Договориться о чем бы то ни было становится крайне сложно.

Масла в огонь добавляют СМИ и социальные сети.

Журналистика и активизм склонны упрощать сложные конфликты, сводя их к нарративам с героями и злодеями. Цифровые платформы поощряют моральное негодование, поскольку продвигают контент, вызывающий сильные реакции — гнев, моральное осуждение, возмущение.

Пост "Эта политика неправильна, потому что 1…2…3" распространяется медленно.

Пост "Это зло, зло, зло" распространяется мгновенно. Моральные нарративы мобилизуют людей более эффективно, чем сухие политические аргументы. Иметь дело с героями и злодеями интересней, чем с цифрами и фактами.

Со временем возникает среда, в которой моральные обвинения вытесняют трезвые политические рассуждения. И это упрощение уменьшает пространство для компромисса.

К тому же современные политические конфликты все реже начинаются из-за территории, и все чаще затрагивают вопросы идентичности, истории и коллективной травмы. А когда люди чувствуют, что их идентичность— национальная, этническая или культурная — находится под угрозой, дискуссия быстро переходит от поисков компромисса к моральному суждению.

Большинство аналитиков считают, что тенденция к подобному мировому морализированию сохранится и в ближайшем будущем. Все три ее причины все еще усиливаются, а не ослабевают.

Цифровые платформы по-прежнему поощряют эмоциональную интенсивность и однозначные, не ведающие сомнений позиции.

Моральный язык - короткий, эмоционально насыщенный, легко усваиваемый - идеально подходит для этих платформ.

Права человека по-прежнему остаются главным термином в лексиконе ООН и всех ее многочисленных дочерних организаций. Международный уголовный суд поддерживает идею о том, что политические конфликты можно интерпретировать как юридические или моральные нарушения, а не как переговоры между заинтересованными сторонами.

Политика идентичности продолжает гулять по планете как по дому.

А когда политические разногласия связаны с идентичностью - национальной ли, этнической или культурной - они легко морализуются. Политические оппоненты из людей с другими взглядами превращаются в людей с опасными и аморальными убеждениями, язык естественным образом меняется с "Они неправы" на "Они нелегитимны", и прощай, компромисс.

Самое обидное, что моральный язык причиняет наибольший вред именно там, где больше всего необходимы переговоры, компромисс и обсуждение фактов.

Когда споры между странами представляются как "добро против зла", даже небольшие уступки воспринимаются как предательство, что приводит к эскалации конфликта.

Когда граждане одной страны видят в оппонентах не людей с другими приоритетами, а морально развращенных чудовищ, компромисс в парламентах и законодательных органах становится практически невозможным. Обычные, давно известные проблемы - миграционные, экологические, здравоохранительные - становятся неразрешимыми

Когда моральный язык доминирует в социальных сетях и на прочих цифровых платформах, умеренные, нюансированные, глубокие позиции заглушаются нарративами "герой против злодея". Общественное мнение становится эмоционально обусловленным, а не основанным на фактах, рациональные дебаты делаются все более редкими, и компромисс исчезает за горизонтом.

Когда моральный абсолютизм проникает в университеты и академические дебаты, студенты начинают ощущать, что подвергать сомнению общепринятые нарративы не просто неправильно, а аморально. Конец науке, которую всю ее историю, от Сократа до Платона, от Ньютона до Эйнштейна, двигало вперед разномыслие.

Исайя Берлин писал больше, чем полвека назад: ""Попытка привести людей к принятию единого представления о благе — это путь к тирании".

Этим путем пока и идем. Но начинают быть слышны и другие голоса, выступающие за возвращение к старой доброй идее о том, что конфликты иногда затрагивают законные интересы обеих сторон и не могут быть разрешены исключительно посредством морального суждения. Вроде бы очевидно, ан нет.