Вдогонку вчерашнему посту.

Садат изменил правила игры. Он не стал внезапно добрее или мудрее, и не перестал быть арабом. Он просто понял, что старая логика больше не служит Египту, отделил Египет от "арабского дела", и был готов рискнуть жизнью во имя этого отделения. И заплатил жизнью.

До Садата арабские лидеры относились к Палестине как к священной коллективной корове, доказательству арабского единства. Садат задал еретический вопрос: "Что на самом деле означает бесконечная война с Израилем для Египта?" И дал честный ответ: "Истощает экономику, замораживает развитие, держит Египет в зависимости от СССР, жертвует египетскими солдатами ради безнадежной идеи".

Египетские интересы оказались для него важнее панарабистских. И тут же Палестина превратилась из священной коровы в обычную дипломатическую проблему, а Израиль стал просто соседом, сколь угодно враждебным, но просто соседом, а не инфернальным злом. Ни один арабский лидер до него не осмеливался сделать это открыто.

Садат знал, что не сможет уничтожить Израиль, но ему был необходим ограниченный военный успех, чтобы восстановить честь арабов и египтян. Достаточно, чтобы доказать, что Израиль не непобедим.

Именно поэтому Египет рассматривает войну Судного дня как монументальную стратегическую победу, национальный триумф и поворотный момент, восстановивший честь после Шестидневной войны. Признавая, что война закончилась военным тупиком (и присутствием израильских войск на западном берегу Суэцкого канала), Египет подчеркивает первоначальную, очень успешную переправу (Аль-Убур) через Суэцкий канал и прорыв якобы неприступной линии Бар-Лев. Как только египетские войска пересекли Суэц, унижение 1967 года было психологически преодолено, и Садат мог вести переговоры без стыда. Это имеет огромное значение в политике, основанной на чести.

Другие арабские лидеры считали, что время на их стороне. Садат же видел, что Израиль с каждым годом становится сильнее, а арабский мир слабее, что всемирное развитие технологий и уменьшение зависимости от природных ресурсов благоприятствует Израилю, не арабам.

Садат понял нечто предельно простое: отказ от признания Израиля означает арабскую поддержку и застой. Мир с Израилем означает арабское презрение и развитие.

Он выбрал развитие, принял клеймо предателя, исключение из Лиги арабских государств, панарабскую ненависть и в конечном итоге убийство.

Почему? Потому что он строил государство, а не защищал свою власть. Редко, но бывают и такие политические лидеры.

Хитрый, опытный политик, он переосмыслил понятие победы. Он перестал приравнивать победу к уничтожению Израиля, а сделал победой возвращение Синая, независимость от СССР, окончание войны и расцвет экономики.

Садат осознал три истины, которые многие арабские лидеры отказываются признать до сих пор: Израиль: 1) не исчезнет, 2) лучше не загонять его в угол, 3) может пойти на серьезные уступки в обмен на признание.

И тогда он сделал немыслимое: поехал в Иерусалим и обратился напрямую к израильтянам, как к равным. При этом Садат не ждал арабского консенсуса или религиозного одобрения, напротив, он потащил народ за собой, под дулом пистолета, если необходимо.

Большинство лидеров перекладывают издержки на других. Садат же принял их на себя и продемонстрировал, что мир всегда был возможен - но только ценой, которую большинство арабских лидеров не были готовы заплатить.

Почему же палестинское руководство за столько лет конфликта так и не породило своего Садата?

Условия, которые сделали Садата возможным, никогда не существовали для палестинского руководства. Садат руководил суверенным государством, контролировал армию, собирал налоги, то есть мог обеспечить исполнение принятого решения, мог "навязать" мир своей стране.

Палестинские лидеры не могли, да и не хотели обеспечить соблюдение болезненных компромиссов. Их легитимность основывалась на неприятии другого народа, а не на управлении своим собственным.

Садату понадобился 1973 год, чтобы сказать: "Мы победили [почти]. Теперь мы ведем переговоры". У палестинцев долгое время не было момента, который можно было бы представить как победу и восстановление чести. И первая и вторая интифады кончились практически ничем.

Но вот наступило 7.10. Со всеми его зверствами и ужасами. Израильское общество было в абсолютном шоке и не понимало, что такое случилось и как это могло случиться. Если бы в этот момент нашелся палестинский лидер, который бы встал и сказал: "Все, мы показали, что можем побеждать, хватит крови, давайте договариваться", вполне вероятно, что при всем ужасе произошедшего, Израиль бы согласился. Но такой политик не нашелся.

Почему?

Потому что палестинское руководство представляет не только жителей Иудеи, Самарии и Газы. Оно представляет еще и беженцев в сирийских, ливанских, иракских лагерях, и огромную палестинскую диаспору, которая демонстрирует всему свету ключи от бедуинских шатров, утраченных в 1948 году. Этим беженцам и этой диаспоре совершенно нет дела до страданий палестинцев, им важна абстрактная идея. В отличие от египтян, на чьи жизни бесконечные войны влияли сильно и плохо, эти "палестинцы" от войн только выигрывают, разгуливая в клетчатых платках по университетским кампусам и оставаясь героями левого нарратива.

Именно они делают палестинское руководство заложником абсолютного требования: "Право на возвращение" или никакого соглашения.

Они, а с ними весь мир, заболевший острой формой антиколониализма, с лихорадкой и бредом. На протяжении десятилетий арабские государства финансировали отказ палестинцев от сотрудничества, ООН подтверждала обоснованность любых, даже самых бредовых жалоб, НПО поддерживали статус беженцев в поколениях. Международное сообщество постоянно снижало ожидания в отношении ответственности палестинцев за свою судьбу, пока они не перестали отвечать ни за что вообще, даже за 7.10, которое, как мы все помним, "произошло не в вакууме".

И вот результат. Садат менял землю на мир.

Палестинские лидеры, сделав противостояние с Израилем своей идентичностью (потому что никакой другой особой палестинской идентичности нет) теперь должны менять на мир самих себя. На это политическое самоубийство пока желающих нет.

Отказ приносит материальные и символические выгоды, компромисс повлек бы за собой массу потерь - потерю мирового интереса, потерю главной идеи, потерю возможности отмывать миллионы международной помощи. Так зачем идти на компромисс? Чтобы перестали гибнуть мирные палестинцы? Во-первых, мирных при таком подходе среди палестинцев почти нет. Во-вторых, Арафат сказал в свое время: "Матка палестинской женщины - наше главное оружие". То есть, новых нарожаем.

Палестинский национализм - это уже давно не о самоопределении палестинского народа, а об отмене самоопределения народа еврейского. Пока не найдется другого способа определять палестинскую идентичность, ничего не изменится и палестинский Садат будет структурно невозможен.