В начале 1979 года Иран переживал масштабные народные выступления против авторитарного режима шаха. Шах терял контроль, а силы, связанные с религиозной оппозицией во главе с аятоллой Рухоллой Хомейни, быстро набирали влияние.

Причин было много. Шах построил жестко авторитарное государство: парламент и партии были декоративными, тайная полиция подавляла оппозицию, применяя аресты и пытки, пресекалась любая политическая активность .

При этом шах опирался не на общественный консенсус, а на армию, нефтяные доходы и поддержку США. Значительная часть общества воспринимала его как навязанного извне правителя, что подрывало доверие даже к успешным реформам.

Земельная реформа, секуляризация и женская эмансипация разрушили традиционные социальные структуры, но не дали людям политического голоса. Социально активные, но политически бесправные люди - идеальная почва для радикализации.

В 1978 году под давлением Запада шах попытался смягчить свою политику, но сделал это слишком поздно. Протесты стали массовыми и необратимыми. В момент кризиса режим оказался неспособен ни подавить протест, ни договориться. Исламская революция победила не потому, что большинство мечтало о теократии, а потому, что она стала единственной формой тотального протеста против репрессивного государства.

А дальше началось интересное и неожиданное.

8 февраля 1979 года, когда уже разворачивалась Исламская революция, Эндрю Янг - посол США при ООН в администрации президента Картера, видный лидер движения за гражданские права в США и близкий соратник Мартина Лютера Кинга - выступил перед журналистами в Нью-Йорке с необычайно позитивной оценкой ислама и аятоллы Хомейни.

Он сказал, что ислам является "живой, динамичной культурной силой в современном мире", и заявил: "Когда мы преодолеем панику, то увидим, что Хомейни просто святой человек. Через два года наши отношения с Ираном придут в довольно стабильное состояние".

Янг видел в Исламе моральную силу, источник социальной солидарности. Он рассматривал Хомейни как Ганди исламского мира.

Янг был не одинок. Левый интеллектуал и философ Мишель Фуко осенью 1978 года дважды ездил в Иран как корреспондент Corriere della Sera. Он рассматривал революцию как антиимпериалистическое восстание, отказ от западной модели власти, пример "политической духовности" (spiritualité politique). Фуко видел в Хомейни харизматического вождя сопротивления, а не будущего диктатора.

12 февраля Джеймс Билл, специалист по Ирану из Техасского университета и советник Картера, заявил Newsweek, что Хомейни - человек безупречной честности и порядочности.

16 февраля профессор международного права из Принстона Ричард Фолк, вернувшись из поездки в Иран, а затем во Францию, где встретился с будущим главой Исламской Республики, опубликовал в The New York Times статью под названием "Доверяя Хомейни". В статье Фолк открыто приветствовал Иранскую революцию, был готов легитимировать исламские режимы как антиимпериалистические проекты и пытался убедить скептиков в том, что иранцам и Западу не следует бояться Хомейни.

"Изображение его как фанатика, реакционера и носителя грубых предрассудков кажется, безусловно, и к счастью, ложным… Создав новую модель народной революции, основанную, по большей части, на ненасильственных методах, Иран может предоставить нам крайне необходимую модель гуманного управления для стран третьего мира".

Джеймс Петрас и Иммануил Валлерстайн интерпретировали революцию в Иране как прогрессивный системный сдвиг против гегемонии США.

Эдвард Саид не был сторонником теократии, но в конце 1970-х проявлял заметную осторожность в критике Хомейни, подчеркивал антиколониальный характер революции и резко критиковал западные СМИ за "исламофобию".

Многие западные востоковеды, социологи, антропологи, философы приветствовали происходящее как антиколониальную революцию, возвращение аутентичной культуры. В университетских кругах Европы и США Хомейни нередко воспринимался не как теократ, а как антидиктатор, как лидер народного движения, выразитель аутентичной незападной модели развития.

После Вьетнама гуманитарная западная профессура считала США главным источником глобального насилия; любой режим, пришедший к власти против проамериканского союзника, автоматически получал кредит доверия. Хомейни виделся прежде всего как "тот, кто выбил США из Ирана".

Многие новые левые (New Left) активисты в Европе и США тоже видели в Хомейни антиамериканского лидера, ставя знак равенства между Исламской революцией и национально-освободительным движением. Ислам рассматривался как альтернатива капитализму и советскому коммунизму, энергия сопротивления, "язык угнетенных".

Модная концепция культурного релятивизма утверждала: "Мы не имеем права судить чужую политическую культуру западными мерками". Отсюда шла готовность не задавать вопросов о правах женщин и меньшинств, о свободе слова. Отсюда же шел отказ от универсализма прав человека как "евроцентризма". Ислам в Иране интерпретировался как социально-этическое движение, форма народной демократии (шуры, общины, мечети).

Не отставали и СМИ. Часть западной прессы в 1978-79 гг. романтизировала образ "аскетичного старца", противопоставляла его коррумпированному, прозападному шаху.

Известный историк-востоковед Бернард Льюис вспоминал позднее, что в 1978 году, когда начали активно обсуждать фигуру иранского духовного лидера, он обнаружил в университетской библиотеке Принстона сборник речей Хомейни "Исламское правительство". Льюис взял книгу домой и прочитал ее за один присест. В ней раскрывалась философия исламского государства, крайне жестко осуждающая немусульман и призывающая к распространению шариата по всему миру.

Решив, что необходимо разоблачить аятоллу и его намерения, Льюис связался с редактором отдела мнений в The New York Times Шарлоттой Кертис и предложил написать об этом статью. Кертис отказалась, заявив, что читателям будет неинтересно.

Незадолго до революции Льюис встретился с шахом. Тот спросил его, почему западная пресса так антишахски настроена.

"Ваше Величество, - ответил Льюис, - вы должны понимать, что редакционная политика этих газет основана на марксистских принципах. Помните, как Граучо Маркс сказал, что не хотел бы стать членом клуба, который его примет? Так вот, позиция наших СМИ - как и наша внешняя политика - состоит в том, чтобы избегать любого правительства, желающего нашей дружбы, и умиротворять и преследовать наших врагов".

1980 год стал водоразделом. С благословения Хомейни 52 американских дипломата были взяты в заложники в посольстве США в Тегеране и удерживались в плену 444 дня.

Помимо этого, началось подавление левых и либералов, казни и репрессии против женщин и бахаев.

Симпатии к режиму резко схлынули, Фуко подвергся жесткой критике и фактически замолчал на эту тему. Его молчание после первых массовых казней было больше, чем просто личная ошибка. Это была одна из крупнейших интеллектуальных ошибок западной философии XX века.

Но публичной самокритики не последовало не только от Фуко. Многие западные интеллектуалы, быстро дистанцировавшись от прежних симпатий, избегали публичных признаний. Тема репрессий против иранской интеллигенции долго оставалась маргинальной, затмеваясь антиимпериалистическим дискурсом. Хотя почти никто из серьезных академиков не поддерживал шариатское государство, казни и религиозные чистки, они слишком долго отказывались признать, что именно это и есть суть нового режима.

Профессура помогла разрушить режим, который ее подавлял, и тем самым привела к власти режим, который уничтожил ее как класс. Один из самых трагических примеров того, как интеллектуалы переоценили символический протест и недооценили институциональную логику власти.