Турция вошла в последний год с ощущением, что перед ней открылась историческая возможность. Иран ослаб, "ось сопротивления" понесла тяжелые потери, Сирия пережила переворот, а регион выглядел так, будто нуждается в новом порядке. В Анкаре многие увидели в этом шанс стать новым лидером Ближнего Востока, представить сильную суннитско-национальную модель, расширить влияние в Сирии, секторе Газа, на Кавказе и в Восточном Средиземноморье и доказать, что Турция - не просто один из игроков, а страна, способная формировать региональный порядок.
Но война с Ираном выявила ограничения турецкой силы. Анкара рассчитывала, что ослабление Ирана расширит ее возможности в Сирии, Ираке, на Кавказе и в Восточном Средиземноморье. И действительно, более слабый Иран отвечает этим устремлениям. Однако если это ослабление перерастет в дестабилизацию, последствия быстро ударят уже по самой Турции: поток беженцев, нестабильность на границе, усиление курдского фактора, перебои с поставками энергии и дополнительное давление на экономику. Поэтому момент, который должен был стать турецким шансом, одновременно превращается и в опасное испытание.
Эта двойственность заметна и в турецкой политике. Анкара пытается проводить самостоятельную линию: она не хочет выглядеть страной, следующей за Вашингтоном и Израилем, но и не стремится становиться политическим щитом для Тегерана. Поэтому Турция призывает к прекращению огня и предлагает посредничество, одновременно стараясь держаться в стороне от самой войны. В отношении Израиля ее линия жестче: Эрдоган резко атакует его из-за сектора Газа, однако Турция понимает, что Израиль - ключевой игрок в Сирии, Восточном Средиземноморье и региональной энергетической системе. Поэтому отношения между странами это не война, а соперничество и постоянное управлением рисками.
Тень тяжелой экономической реальности нависает над любой турецкой стратегией. Анкара стремится играть роль региональной державы, но экономика тянет ее вниз: страна зависит от импорта нефти и газа, борется с высокой инфляцией и с трудом удерживает лиру всякий раз, когда цены на энергоносители взлетают. Поэтому война с Ираном бьет по Турции еще до того, как в ее сторону выпущена хотя бы одна ракета. Она делает топливо дороже, усиливает опасения по поводу внешнего долга и сужает возможности Эрдогана маневрировать между Вашингтоном, Тегераном, Москвой и Иерусалимом. Когда импорт нефти и газа составляет около 3,5-4,5 процента ВВП, а Иран обеспечивает примерно 13 процентов турецкого импорта газа, любой энергетический кризис может быстро перерасти в социальный и политический. Давление не остается лишь в макроэкономических таблицах - оно отражается в ценах на транспорт и на продукты, приходит в каждый дом, а оттуда выходит на улицы.
В этом месте геополитика сталкивается с ценой литра бензина на заправке. Если литр дорожает с 54 до 73 лир - это не просто экономический показатель, а политический сигнал тревоги. Правительство субсидирует большую часть подорожания, пытаясь предотвратить социальный взрыв, а центральный банк вынужден защищать лиру в условиях растущего давления. Так война, которая кажется далекой, превращается в ежедневный кризис: более дорогое топливо, более высокая инфляция и еще меньше пространства для маневра у Эрдогана.
К этому добавляется и психологический аспект. Война подпитывает у Эрдогана старые и новые страхи: иранские ракеты, которые могут быть выпущены по Турции; "невидимая рука Израиля", дергающая за ниточки; союзы между Израилем, Грецией, Кипром и арабскими странами, призванные вытеснить Турцию из восточной части Средиземного моря. Это не просто сетевые конспирологические теории. Они затрагивают болезненную точку мировоззрения Эрдогана - страх, что Турция окружена, что ее пытаются остановить и что любой новый региональный порядок выстраивается так, чтобы оставить ее за дверью.
В этом смысле война с Ираном напрямую сталкивается с мечтой Эрдогана о региональной гегемонии. Вместо того чтобы Турция стала лидером нового Ближнего Востока, он видит, что регион обходится без него: Израиль усиливает позиции в Сирии и Восточном Средиземноморье, Греция и Кипр углубляют сотрудничество, арабские государства заключают собственные договоренности, а турецкая экономика ограничивает способность Анкары превращать амбиции в реальную политику.
Израиль становится центральным препятствием на пути турецкой стратегии. В глазах Анкары сотрудничество между Израилем, Грецией и Кипром - это не просто энергетика или дипломатия; оно воспринимается как региональный блок, стремящийся ограничить свободу действий Турции в Восточном Средиземноморье. То, что начиналось с газа, портов и трубопроводов, со временем распространилось и на морскую безопасность, военные учения, разведку и политические связи. Форум газа Восточного Средиземноморья, в котором Турция не участвует, стал для нее символом регионального порядка, где другие делят море, энергетику и влияние без нее. С точки зрения Эрдогана именно это и является угрозой: Израиль усиливается, Греция и Кипр получают стратегическую глубину, арабские государства интегрируются в новые альянсы - а Турция остается вне игры.
И все же это соперничество - не только история конфликта. Турция и Израиль конкурируют друг с другом, но одновременно понимают, что не могут игнорировать друг друга. В Сирии, после ослабления Ирана и падения режима Асада, у обеих стран есть интерес не допустить иранского присутствия. В Газе и Восточном Средиземноморье их интересы противоположны, однако каждая сторона понимает, что другая остается важным центром силы. Поэтому отношения между ними развиваются не по оси "мир - война", а в пространстве соперничества, трений и постоянного управления рисками. Эрдоган может изображать Израиль как угрозу, но на практике Анкара понимает, что не сможет влиять на будущее Сирии, Газы и Восточного Средиземноморья, не принимая Израиль в расчет.
Читайте также
Именно здесь и кроется главная турецкая проблема. Анкара хотела видеть в ослаблении Ирана и перевороте в Сирии возможность для собственного возвышения. Но чем дольше продолжается война, тем очевиднее, что ущерб накапливается быстрее выгод: энергия дорожает, лира испытывает давление, инвесторы становятся осторожнее, страны Персидского залива заняты восстановлением своих возможностей по экспорту нефти и газа, а туризм и инвестиции в Турцию могут отойти на второй план. Даже торговые связи с Ираном играют далеко не последнюю роль: в Турции работает множество иранских компаний с местными партнерами, и любые санкции или возможный коллапс Ирана ударят по существующим деловым кругам.
Эта война напоминает странам региона: если они продолжат тратить энергию и ресурсы на идеологические конфликты, то упустят будущее - инфраструктуру, энергетику, технологии, инвестиции, связанность и социальную стабильность. Турция могла бы стать одним из главных выгодоприобретателей ослабления Ирана. Но для этого ей нужны не паника, а стратегия; не истерия осажденной крепости, а способность сотрудничать даже с соперниками; не имперские мечты, а холодный и прагматичный экономический расчет.
Да, Турция хотела стать маяком нового Ближнего Востока. Но война с Ираном напомнила ей, что хотя она по-прежнему остается влиятельной и сильной страной, но одновременно является страной, зависимой от поставок энергоносителей, колебаний валютных рынков, с тревогой смотрящей на Израиль и Средиземное море и опасающейся краха своего восточного соседа. Если Анкара не пересмотрит курс, она может обнаружить, что момент, который должен был сделать ее архитектором нового регионального порядка, превращает ее в одну из его главных жертв.
Источник: Walla