Эмиру Дубая Рашиду ибн Саиду аль Мактуму приписывают фразу: "мой дедушка ездил на верблюде, мой отец ездил на верблюде, я вожу "Мерседес", мой сын управляет "Ленд Ровером", его сын будет управлять "Ленд Ровером", но его сын будет ездить на верблюде". Говорил он такое или это легенда - неважно. Смысл понятен: чтобы не возвращаться к езде на верблюдах, нельзя забывать о том, какой ценой дается нам прогресс. И как легко его потерять. Та же, по сути, мысль звучит в другом популярном афоризме: "трудные времена рождают сильных людей, сильные люди создают легкие времена, легкие времена рождают слабых людей, слабые люди приводят к трудным временам". Вся наша история в одном предложении.

Политика идентичности как симптом

Когда цивилизация достигает зрелости, а точнее, пресыщения, она начинает задавать вопросы, которые в эпоху борьбы за выживание просто не приходят в голову. Кто я? Каковы мои границы? Обязан ли я защищать то, что досталось мне по праву рождения, или это само по себе привилегия, требующая извинений? Политика идентичности - это роскошь сытых обществ. Голодные народы не спорят о местоимениях. Европа сегодня - идеальная лаборатория для наблюдения за этим феноменом. Она одновременно переживает два кризиса идентичности, которые питают и усугубляют друг друга. Первый - внешний: массовый приток мусульманских беженцев и мигрантов, начиная с кризиса 2015 года, поставил перед Старым Светом вопросы, которые он предпочитал не задавать. Второй - внутренний: европейцы сами не уверены, кто они такие и что именно они защищают.

Шпенглер был здесь раньше всех

Освальд Шпенглер опубликовал "Закат Западного мира" в 1918 году - в тот момент, когда Европа лежала в руинах после Первой мировой. Его тезис был безжалостен: цивилизации, как живые организмы, проходят через стадии весны, лета, осени и зимы. Западная цивилизация, по Шпенглеру, вступила в стадию заката - "цивилизации" в его терминологии (в противовес живой "культуре"). Это эпоха мегаполисов, космополитизма, иссякающей творческой силы, замены веры прагматизмом, а рождаемости - потреблением. Шпенглер не был пророком в смысле мистики, он был аналитиком морфологии истории. И многое из того, что он описывал как признаки угасания, сегодня легко узнаваемо: падение рождаемости ниже уровня воспроизводства, утрата общего нарратива, замена религиозной и национальной идентичности идентичностью потребительской.

Арнольд Тойнби, чей монументальный труд "Постижение истории" появился позже, был менее детерминистичен. Он не считал закат неизбежным. Цивилизации, по Тойнби, гибнут не от внешних ударов - они погибают от "самоубийства": когда правящая элита теряет способность отвечать на вызовы творческим образом и начинает просто имитировать прошлые решения. Внешнее давление лишь тест. Вопрос в том, есть ли внутри чем ответить.

Беженцы как зеркало

Кризис 2015 года поставил Европу именно перед таким тойнбианским вызовом. Более миллиона человек пересекли границы ЕС за один год. Среди них - сирийцы, бежавшие от войны, афганцы, иракцы, выходцы из Африки. Большинство - мусульмане, выходцы из культур с иными представлениями о роли религии в публичной жизни, о месте женщины, о границах дозволенной критики.

Проблема не в самих беженцах. Проблема в том, что Европа оказалась не готова ни к интеграции в таком масштабе, ни к честному разговору об ее условиях. Политика мультикультурализма, сформировавшаяся в 1970-1990-е годы, исходила из благородной, но наивной предпосылки: культуры сосуществуют, не вступая в конфликт, если им дать достаточно пространства. Это красивая идея. Реальность оказалась сложнее. В результате целые "параллельные общества" сложились сегодня в пригородах Парижа, Брюсселя, Лондона, Берлина. Не потому что мигранты "плохие" - а потому что они другие. Потому что не была проведена работа по формированию общего гражданского пространства. И потому что сама Европа разучилась внятно формулировать, что именно она предлагает новоприбывшим в качестве ценностного фундамента.

Кризис европейской идентичности

Вот в чем парадокс: европейцы оказались в ситуации, когда им трудно защищать собственную идентичность, не будучи обвиненным в расизме или национализме. Послевоенный консенсус, рожденный из ужаса перед тем, к чему привели крайние формы национализма в 20-м веке, создал культуру, в которой любое апеллирование к особому характеру европейской цивилизации стало подозрительным. Это понятная реакция на понятную травму. Но она создала вакуум. Если нельзя говорить "это наши ценности и мы их защищаем", то нечего и предложить тем, кто приезжает. Интеграция в пустоту невозможна.

Шпенглер сказал бы: вот оно - "феллахство", финальная стадия, когда народ живет уже не историческим импульсом, а инерцией. Тойнби добавил бы: это и есть та самая неспособность элиты дать творческий ответ на вызов.

Два сценария

Реальность одна. Демографические процессы - измеримы. Разрыв в рождаемости между коренным населением Европы и недавними мигрантами задокументирован, хотя он постепенно сокращается во втором-третьем поколении. Социальная напряженность в ряде городов очевидна. Рост популистских партий по всему континенту - электоральный факт.

Из этой реальности можно вывести два сценария.

Пессимистичный сценарий таков: Европа продолжает избегать трудного разговора, правящие элиты продолжают смешивать гуманизм с отрицанием проблем, параллельные общества углубляются, социальный договор трещит, и в какой-то момент маятник резко качнется - не к мудрой консервативной реакции, а к чему-то значительно более грубому. История знает этот сценарий: когда умеренные молчат слишком долго, слово берут радикалы. И тогда - верблюд. Не в метафорическом, а в самом буквальном смысле: откат к тому, от чего уходили.

Насколько этот сценарий правдоподобен? Достаточно, чтобы воспринимать его всерьез. Шпенглер не всегда прав в деталях, но верен в главном: цивилизации не бессмертны, а самонадеянность - первый шаг к их краху.

Оптимистичный сценарий - не наивный. Он не предполагает, что "все как нибудь само рассосется". Он предполагает нечто гораздо более трудное: что Европа еще способна на тойнбианский творческий ответ. Что она найдет язык, на котором можно говорить об общих ценностях - не из страха перед другим, а из уважения к себе. Что интеграция возможна - но только если есть во что интегрироваться.

Реальность не ждет

"Легкие времена рождают слабых людей" - это не приговор и не пророчество. Это описание механизма. Механизм можно осознать. И осознав - разорвать. Европе не нужно выбирать между открытостью и идентичностью. Ей нужно понять, что одно без другого невозможно. Открытость без идентичности - это не гостеприимство, это растворение. Идентичность без открытости - это не традиция, это страх. Верблюд стоит в конце не потому, что он неизбежен. А потому что его легко не заметить, пока едешь на "Ленд Ровере" по хорошей дороге.