Люди, утверждающие вслед за Леликом: "Шеф, все пропало!" в качестве аргумента часто приводят такое соображение: если Иран наголову разбит, как говорят Трамп и Биби, почему режим продолжает функционировать? Почему аятоллы не сдаются?

Мой дилетантский ответ.

Иран - это авторитарная теократия, но не только; это особый синтез фанатичного политического ислама, революционной около-марксистской теории и антиколониальной идеологии. Именно эта тройственность определяет, как аятоллы управляют страной и как страна позиционирует себя в мире.

Ключевая концепция этой сложной тройной идеологии - "мукавама" (сопротивление). Вокруг нее строится стратегия Ирана и его союзников на Ближнем Востоке.

Мукавама - это вооруженное и политическое сопротивление внешнему контролю и влиянию.

Мукавама включает прямые (ракетные обстрелы, войны) и непрямые (терроризм, партизанские и гибридные войны) конфликты, политическую мобилизацию, пропаганду и создание параллельных институтов, основанных на этой идеологии. Аятолла Хомейни сделал эту концепцию частью внешней политики: экспорт революции через "сопротивление угнетению". Касем Сулеймани развил ее, выстроив сеть союзных сил по всему региону.

И "Хизбалла", и ХАМАС, сочетающие вооруженные формирования, политическую партию и мощную структуру социальной поддержки, разделяют эту концепцию, равно как и шиитские милиции в Сирии и Ираке. Иран финансирует, вооружает и обучает их, планирует стратегию и формирует идеологию.

Все они координируются через иранские параллельные структуры, прежде всего Корпус стражей исламской революции, по сути - параллельную армию и его спецподразделение, параллельную спецслужбу Аль Кудс.

"Мукавама" одновременно и антиимпериалистическая идея, и инструмент региональной геополитики Ирана. Она может выглядеть как "освободительное движение", но реально функционирует как геополитическая сеть, усиливающая влияние Исламской республики.

"Мукавама" в современном политическом дискурсе относится не только к военному противостоянию чужеродному господству. Это не просто инструмент защиты - это долг, связанный с идентичностью, достоинством и исторической целью. Сам факт сопротивления несет моральное, искупительное значение. Джихад как форма священной борьбы.

100 лет назад, после распада Османской империя в результате Первой мировой войны, Кемаль Ататюрк упразднил халифат. Исчез последний символ политического единства мусульман, ислам потерял статус государственной основы власти во многих странах. 1920-1960-е стали эпохой секулярных проектов: арабский национализм Насера в Египте, социализм и баасизм Хафеза Асада в Сирии, модернизация по западному образцу в шахском Иране. Религию отодвигали в частную сферу, имамы теряли влияние, государства брали под контроль религиозные институты. Казалось, что арабский мир двинулся по западному светскому пути, и еще через поколение, много два, весь мир станет либеральным и светским.

Но тут исламские философы вроде Франца Фанона вспомнили про мукаваму. Религиозные темы пересеклись со светскими революционными идеями и с антиколониальными движениями. Фанон утверждал, что угнетенные народы могут победить посредством устойчивого ползучего сопротивления, готовности терпеть страдания и мученичества.

Эти идеи нашли отклик во всем развивающемся мире, включая Ближний Восток. Хотя подобные теории не были исключительно исламскими, они оказались адаптируемыми к религиозным рамкам, которые уже подчеркивали жертвенность, справедливость и моральную борьбу.

Эти идеи активно поддержал и развил Али Шариати, исламский мыслитель и социолог, один из главных идеологов антишахского Ирана. Он пытался соединить ислам с идеями социальной справедливости, критиковал и западный капитализм, и пассивный традиционализм, представлял ислам как революционную, активную силу и стремился переосмыслить шиитский ислам в активистском и революционном ключе.

Он различал "черный шиизм" - пассивный, сведенный к трауру, ритуалам и подчинению власти, и "красный шиизм" - активный, революционный ислам, сопротивление несправедливости, социальная активность и готовность к жертвенности ради моральных и политических принципов. Символом красного шиизма он считал имама Хусейна ибн Али, погибшего в битве при Карбале.
Шариати - это человек, который "переупаковал" ислам как революционную идеологию XX века.

Это переосмысление оказало большое влияние на аятоллу Хомейни и его последователей. На основе красного шиизма они создали доктрину, рассматривающую исламское государство не просто как национальное правительство, но как авангард более широкой борьбы против угнетения. Джихадисты действовали внутри Ирана против шаха и предполагаемой внутренней несправедливости, а за его пределами противостояли глобальным системам власти, воспринимаемым как эксплуататорские и колонизирующие.

Придя к власти, они институционализировали этот синтез. Наряду с традиционными государственными институтами, Иран создал параллельные организации, призванные защищать и продвигать идеологическую миссию джихадистов. Наиболее заметной из них является Корпус стражей исламской революции, который действует не только как военная сила, но и как политический и экономический субъект. Его мандат выходит за рамки национальной обороны и включает в себя защиту революции и распространение ее влияния за рубежом.

Длинные щупальцы режима Хомейни поползли по всему Ближнему Востоку и не только, начался рост влияния "Братьев-мусульман", усиление религиозной идентичности, восстановление влияния имамов. Ислам вернулся как политическая сила, а Западу, занятому в конце 1960-х-начале 1970-х своими проблемами - студенческие бунты в Европе, антивоенные протесты и борьба за гражданские права в Америке - нечего было ему противопоставить.

Так что внешнюю политику Ирана можно и нужно рассматривать как продолжение его внутренних идеологических обязательств. В рамках этого мировоззрения политика - это скорее моральная обязанность, чем искусство возможного. Не случайно Соединенные Штаты часто называют в Иране "Большой Сатана", а Израиль - "Малый Сатана". Это не просто риторика; это отражение последовательной, фанатичной идеологии.

Но, как всякий фанатизм, режим сильно проигрывает на экономической сцене. Огромные природные ресурсы, хорошо образованное население - и гигантская инфляция, нестабильность валюты, плохо развитая инфраструктура. Добавьте сюда значительные расходы на поддержку прокси и на военные программы - и экономике приходит смерть.

Иран потратил более полутриллиона долларов на свою ядерную программу и до сих пор не создал ядерного оружия. Так почему бы не отказаться от нее во благо собственному населению? Потому что ядерная программа для Ирана в первую очередь символ сопротивления. У вас есть - и у нас будет. Любой ценой, мы не хуже. То, что для западных стран в первую очередь инструмент безопасности, для Ирана - символ борьбы.

Идеологические приоритеты перекрывают традиционные экономические соображения. Люди, годами воспитанные в традиции "мы стерпим все, но не сдадимся" (кому?) будут и дальше терпеть. У нас перед глазами есть и еще один пример "хорошо не жили, нечего и начинать, а на колени не встанем". На вопрос, кто и зачем собирается ставить их на колени, фанатики и в Иране и севернее отвечают истерикой.

Понимание мукавамы очень важно для понимания поведения Ирана. Политика, которая кажется безумной с материальной, экономической, прагматической точки зрения, прекрасно обслуживает идеологические цели - укрепление внутренней сплоченности и поддержание нарратива борьбы.

Иранское руководство демонстрировало прагматизм в разные моменты истории. Но только идеология определяет границы, в которых действует прагматизм, определяет, что подлежит обсуждению, что не подлежит обсуждению и чем можно рискнуть.

Иранцы не спешат заключать мир на условиях Трампа не потому, что у них остались ресурсы для борьбы. А потому, что с их - незападной - точки зрения лучше разорить страну дотла, сгореть всем вместе в пламени войны, чем отказаться от того, что они видят как борьбу за справедливость. 47 лет правления аятолл привели к тому, что никто уже не спрашивает, о какой именно справедливости идет речь, спрашивающих изгнали или уничтожили. Судьба имама Хусейна, жившего полторы тысячи лет назад, иранские власти и КСИР волнует больше, чем судьба их детей и внуков.

Но любой фанатизм рано или поздно сгнивает изнутри. Часть иранской политической элиты уже вывозит чемоданы денег, готовясь к жизни в изгнании, часть политиков среднего звена уже сидит на заборе, а часть бойцов КСИР снимают форму. Надежда есть, и не такая у ж маленькая. Не на военную победу - любое поражение исламские фанатики, и не только в Иране, рассматривают как победу, если остались живы. На то, что выеденный изнутри усталостью, коррупцией и страхом оплот красного шиизма рухнет сам по себе. И будет миру покой и воля.