Материал подготовил Андрей Синицын, основой послужило интервью Николая Кожанова.

Разные эксперты на протяжении десятилетий повторяли одну и ту же мысль: экономика Ирана в целом жизнеспособна, но не в долгосрочной перспективе. Структурные проблемы в ней накапливаются, и рано или поздно это должно привести к серьезному кризису. В первую очередь речь идет о чрезмерном присутствии государства в экономике и о ее "социальной ориентации". Лояльность населения во многом покупается крупным субсидированием потребления - прежде всего энергоресурсов. Не менее важно и то, что так называемая исламская экономика в принципе не может устойчиво существовать сама по себе, для выживания ей требуются связи с западными институтами.

Сегодня иранский режим столкнулся с необходимостью проводить откровенно непопулярные преобразования, чтобы хоть как-то исправить ситуацию: отпускать курс иранского риала, повышать цены на топливо, приводить в порядок налоговую систему. Эти реформы нужно было проводить раньше - в тот момент, когда социальная база режима еще оставалась достаточно широкой, а внешнее давление на страну не было столь жестким. Но решимости у иранского руководства на это не было никогда. Главным реформатором, как ни странно, оказался Махмуд Ахмадинежад (президент в 2005-2013 годах), который провел частичную монетизацию субсидий.

После него предпринимались еще две попытки, последняя - в 2019 году, когда власти подняли цены на топливо. Это сразу вызвало массовые протесты, после чего представители режима зареклись начинать реформы. Экономических протестов они боялись даже больше, чем политических - таких, как выступления 2022-2023 годов, связанные с гибелью Махсы Амини.

Однако к 2025-2026 годам иранская экономика была загнана в такой тупик, что пространства для маневра просто не осталось. Инфляция резко выросла. Доходы бюджета от экспорта нефти - на фоне падения мировых цен и значительных скидок, которых требует Китай, последний крупный покупатель иранской нефти, - уже не обеспечивали необходимого притока валюты. Параллельно стояла амбициозная задача возвращения утраченных за последние полтора года позиций на международной арене, а это тоже требовало денег.

Режим решился на девальвацию, понимая, что она в любом случае спровоцирует протестную реакцию. Формально речь шла об унификации валютных курсов - либо об отмене, либо о резком сокращении числа тех, кто имел доступ к валюте по льготному курсу. Это автоматически потянуло вверх так называемый условно свободный рыночный курс. Само по себе изменение было относительно умеренным, но и этого оказалось достаточно, чтобы запустить волну протестов.

Что известно о протестах

Сейчас невозможно точно оценить массовость протеста и количество жертв. Было два канала информации: либо то, что одобрено правительством, либо то, что оппозиция смогла отправить вовне. Информация, которая ранее шла от людей незаинтересованных, практически пропала. Оба имеющихся источника ненадежны. Они подвержены влиянию идеологии и их данные сейчас невозможно проверить.

Режим продемонстрировал, что все еще может управлять, способен применять силу, и достаточно эффективно. Более того, были выработаны методы борьбы с попыткой координации протестов в информационном поле и эффективно перекрыт интернет.

Волнения удалось подавить быстро и, судя по всему, большой кровью - значит, у режима хватает сторонников. Те, кто в первые дни выступал за диалог с оппозицией, очень быстро отступили и сказали: нет, ребята, доставайте дубинки и бейте их, потому что мы не представляем существования вне нашей системы, а протестующие явно уже пошли против нее.

Информации не хватает, но по своей массовости, я думаю, нынешние протесты все-таки уступают событиям 2009 года и, наверное, даже протестам, вызванным гибелью Махсы Амини. Да, более широкая география и социальная база, но с точки зрения количества народа, наверное, это не самая большая волна.

Сохранилась главная проблема протестующих - они разрознены. Единого командного центра не просматривается. Просматривается попытка его создать, инициализировать извне. Советы даются, наверное, грамотные. Но на кого они направлены? И будут ли их слушать? Люди вокруг наследного принца Резы Пехлеви внутри самого Ирана не воспринимаются всерьез. Они воспринимаются как старая эмиграция, которая связана с шахским режимом, тоже не самым дружелюбным к народу. Не стоит переоценивать лозунги, звучавшие в поддержку Пехлеви - это было отрицание нынешнего режима.

Достаточно закономерно протестное движение опять ушло на иранские кухни. Откуда оно выплеснется вновь через какое-то время.

Вообще-то вялотекущие протестные акции в Иране происходят практически постоянно. Если говорить о локальных забастовках, о локальных выступлениях, по случаю закрытия или банкротства какого-нибудь небольшого предприятия. Периодически они разрастаются и происходит глобальный выплеск негативной энергии.

Почему он происходит? По двум причинам.

Действительно, уровень жизни в Иране очень низкий. Покупательная способность домохозяйств снижается стремительно. Инфляция разгоняется довольно быстро, безработица среди молодого населения особенно шокирует (до 50%). Международные организации заметили снижение заинтересованности у молодых иранцев в получении образования. Логика простая - зачем его получать, если оно ничего не дает с точки зрения социальной миграции? Ты как был ничем, так ничем и останешься. Единственный положительный момент: государство все-таки выполняет социальные обязательства, гарантирует определенный набор благ. Когда он сокращается, естественно, это воспринимается как нарушение договора.

Из-за ограничений социального характера, из-за разочарования в способности как условно-реформаторского, так и условно-консервативного лагерей что-то менять, из-за разочарования в идее о том, что во всем виноваты санкции (оказывается, нет, и это начинает доходить до очень многих) - народ просто устал. И каждый раз нужна лишь небольшая капля, чтобы переполнить чашу терпения.

Новое в протестах

Неожиданно одним из источников волнений стал базар. Та сила, которая традиционно ассоциировалась со сторонниками иранского режима и старалась от политических волнений дистанцироваться. Здесь же с базара все началось (потом с ним быстро договорились, но именно базар запустил протесты, которые дальше распространились по стране).

Что такое базар?

Базар - это сборный термин для перераспределительного хаба товаров в городах. Если мы говорим о тегеранском базаре, например, то там могут решаться вопросы вплоть до покупки и продажи самолетов. Базар в Иране - это, скажем так, торговый капитал. От мелких лавочников до действительно крупного бизнеса. К сожалению, феномен иранского базара изучен плохо, хотя именно вот этот капитал играл значительную роль практически во всех социальных всплесках в Иране с середины XIX века до нынешних времен.

В последние годы в Иране стали появляться большие шопинг-моллы, торговые центры. Они воспринимались как соперники базара, альтернативные каналы поставки товаров. Но, как показали последние события, базар не потерял своего влияния.

Слова "базар закрыт сегодня" обозначают экономический коллапс. В столице базар - огромная территория, небольшой город, огромнейший полуавтономный организм, который выполняет роль экономического сердца, толкающего кровь - поток товара - по городу и стране. Каждое утро оттуда начинается развоз товаров.

Участие базара показывает, что протестная база расширяется. В нее уже попадают торговцы, попадают бедные жители регионов. В отличие от предыдущих волнений, нынешние затронули провинцию даже сильней, чем крупные города. В волнениях 2017-2019 годов, 2022-2023 годов настолько ярко провинция не выступала. Сейчас там жгли административные здания, более активно, чем в столице, бились с силовиками.

Еще важный момент - выступления против политического ислама. Впервые на моей памяти было столько попыток поджога мечетей, именно как символа власти, как символа идеологической системы, существующей в стране. Это не были антиисламские протесты, просто мечети слишком ассоциируются с властью.

И еще момент, который меня поразил, - реакция иранской экспертной среды внутри и вне страны. Все эксперты в той или иной степени заговорили о кризисе легитимности режима и о необходимости перемен. Кто-то говорил о кризисе легитимности напрямую, из живущих за рубежом, кто-то в самом Иране говорил, что там необходимы какие-то подстройки определенные.

Это в принципе означает, что для правящей элиты нынешняя ситуация действительно представляет существенный вызов, кризис. И, более того, есть понимание, что кризис может повториться, он носит уже характер существенной угрозы стабильности страны, поэтому необходимы перемены.

Структурные проблемы: нефть

Официально Иран свою нефть практически не может продавать из-за санкций. Неофициально Иран ее продает в количествах, очень близких к досанкционным, точнее, к тем количествам, которые были до развала СВПД (Совместный всеобъемлющий план действий, соглашение об ограничении иранской ядерной программы, принято в 2015, развалилось в 2019 году). По разным оценкам, сейчас экспорт нефти составляет 1,5-1,6 млн баррелей в сутки, что ниже показателей до 2010 года, но периодические скачки показывают, что иранцы могут накапливать и выбрасывать нефть в больших объемах.

Единственная страна, которая готова покупать у Ирана нефть сейчас в значительных количествах - Китай, и то по причине обострения отношений с США. Китай не хочет зависеть в поставках от американских союзников, поэтому сокращает или ограничивает закупки нефти в арабских странах Персидского залива и наращивает закупки в России и в Иране. Между Россией и Ираном Китай чаще выбирает Россию, докупая остатки у иранцев. Если ситуация изменится, и у Китая, скажем, не будет потребности в таких же объемах иранской нефти, то продавать ее будет некому. Кроме того, нефть рисковая, токсичная, поэтому продается она со значительными скидками. В условиях еще и падения нефтяных цен это все ведет к существенному сокращению поступлений в бюджет.

Куда более важно то, что санкции серьезно ограничили возможности Ирана обновить производственную базу в национальной экономике. Иранцы постепенно теряют способность поддерживать добычу из-за отсутствия доступа к современному оборудованию и технологиям, а также к эффективным методам поддержания нефтеотдачи на старых месторождениях. А месторождения в Иране в большинстве своем именно старые.

Структурные проблемы: банки

Доктрина исламской экономики может эффективно работать только в условиях глобального распространения и доминирования. Напрашиваются прямые параллели с коммунистической экономической доктриной. В отдельно взятом государстве она может осуществляться на практике, но, как показал опыт СССР, недолго и с большими перекосами. Так и с исламской экономикой - она либо должна охватывать весь мир, либо должна интегрировать в себя элементы рыночной экономики и сосуществовать с ней как вторичная система отношений.

Если грубо, в Иране ведение банковской или иной финансовой деятельности на основе международных принципов запрещено. Возможен только так называемый "исламский банкинг", который помимо запрета на ссудный процент подразумевает еще и то, что вы разделяете риски с вашими заемщиками. Если я не могу вернуть взятые у вас деньги, то это уже не мои проблемы, а наши с вами общие. Банк перестает быть заинтересованным в поддержке бизнеса, он готов предоставлять деньги только тем, кого знает и кому доверяет. Происходит сращивание крупной промышленности с банковским капиталом, а также, конечно, и с формальными или неформальными институтами государства.

Получается, что вход новых игроков в эту систему практически закрыт. Банки становятся карманными, финансирующими определенные корпорации в условиях защиты и поддержки этих корпораций государством. Корпорации не заинтересованы в повышении эффективности труда, не заинтересованы в возвращении займов, которые они взяли фактически у себя же.

В Иране очень поддерживают национальных чемпионов. Например, в страну фактически нельзя ввезти иностранные автомобили из-за существующих пошлин. Один из немногих каналов - поставки для посольств. И иранское автопроизводство качеством и логикой существования не сильно отличается от "АвтоВАЗа" в России. Хотя, надо отдать должное трудолюбию и честности иранцев, продукция их автопрома мне все еще нравится больше, чем то, что выпускает "АвтоВАЗ". Ломается реже.

Элиты и возможность реформ

Раскола в правящей элите, на который могли бы рассчитывать протестующие, нет. Но в элите идут серьезные дискуссии о путях развития страны, о том, как передавать власть, о том, должен ли руководить один человек, или нужен коллегиальный орган. Ряд представителей КСИР надеются снизить религиозность режима и сделать его более светским.

Споров много, но есть одна вещь, которая всю иранскую элиту объединяет, - идея выживания. Идея выживания в созданном за последние 40 лет конструкте, который мы называем "Исламская республика". Его демонтаж скорее всего приведет к уничтожению этой элиты либо существенному поражению в правах.

Несистемная оппозиция достаточно эффективно вычищена, а системная всегда мыслит в рамках строя. История во многом повторяется с 2009 года, когда лидеры "Зеленого движения" (протестное движение, возникшее из-за несогласия с результатами президентских выборов) Кярруби и Мусави, умнейшие люди, прекрасно понимавшие, что стране нужны изменения, фактически предали последователей. Как только требования протестующих вышли за рамки Исламской Республики, оба лидера от протестного движения дистанцировались, протест был легко подавлен.

Сейчас тоже были попытки людей, которые ассоциировали себя с реформаторскими силами, призывать к диалогу с протестующими. Но как только насилие вышло на уровень требований "долой режим!", эти условные либералы тут же объединились вокруг аятолл. Ну и, кстати, объяснение, что Дональд Трамп отказался от удара по Ирану, боясь, что он объединит вокруг руководства население и элиту, не лишено оснований.

Элита не хочет перемен в ходе протестов, потому что протестное движение может выйти из-под контроля. А изменения эволюционным путем неизбежны. Политическая система Ирана обладает многими особенностями, но особенно в глаза бросается аспект, связанный с выживанием. Ради него целый ряд идеологических, политических ограничителей могут быть всегда пересмотрены. И здесь речь идет именно о выживании нынешней элиты в существующем политическом строе, что подразумевает необязательно его спасение, а переосмысление или даже изменение.

Главное для представителя иранской элиты - чтобы у него все было хорошо. Он встроен в систему, имеет доступ к властным структурам, у него есть свой бизнес, он в случае чего может, конечно, улететь в Куршевель, где есть домик, но это уже будет не та жизнь. Они, в отличие от элиты другой страны, понимают, что бежать-то особо некуда, даже если есть второй паспорт. Поэтому они готовы меняться здесь, в Иране. Но не через протесты.

Я думаю, что перемены возможны при транзите власти. Сейчас верховный лидер пользуется таким авторитетом при принятии решений, что пойти на существенные преобразования можно только с его разрешения, а он все-таки уже в силу возраста, в силу своих убеждений очень консервативен. Поэтому пока иранская политическая элита продолжит рубить кошке хвост по частям, будут идти на какие-то такие небольшие уступки. Например, сейчас в Иране уже есть целый ряд неформальных социальных послаблений, отношение к символам власти уже не такое серьезное. И власть будет все больше закрывать глаза на вот эти guilty pleasures, то есть на не поощряемое исламом поведение. Просто чтобы народ спускал пар.

Роль в регионе

Внешнее давление на Иран, усилившееся в последнее время, безусловно повлияло на внутреннюю ситуацию: санкции, тяжелые последствия противостояния с Израилем, потеря региональных позиций. Это не стало причиной протестов, но создало неблагоприятный для режима фон.

Реакция на протесты со стороны соседей была в основном такая: нам лучше работать с тем Ираном, который мы знаем, к тому же слабым и ограниченным. Будет плохо, если Иран в результате переворота станет более агрессивным. Или наладит отношения с Западом и вернется к идее гегемонии в регионе.

Иран не смирится с ролью игрока второго или третьего плана в региональной политике. Элита видит страну ведущей силой региона и крайне болезненно переживает поражения, нанесенные Израилем за последние полтора года. В Тегеране об этом говорят вполне открыто: рано или поздно они попытаются вернуться. Это, конечно, будет непросто. Потребуются и деньги, и, вероятно, пересмотр стратегии. Всех противников Ирана устраивает его нынешнее ослабление. Если говорить об арабских монархиях Персидского залива, им выгоден Иран, который истекает кровью, но не умирает. Именно поэтому к заявленной Трампом новой военной операции в регионе относились с большой тревогой. Думаю, это еще один фактор, который пока сдержал американцев.

Иран все еще способен удивить окружающих своими возможностями. Что именно сохранилось от его военного потенциала и насколько быстро он смог восстановиться, мы до конца не знаем. Но в регионе хорошо понимают: второй удар по базе аль-Удейд в Катаре может быть нанесен уже не "болванкой". В последние полгода иранцы активно продвигали в Персидском заливе простой, но жесткий тезис: мы хотим с вами дружить, но в случае чего у нас к вам есть немало претензий. Америка далеко, а мы - рядом. Этот сигнал воспринимается в регионе вполне серьезно.

Дальнейшая эскалация сейчас для Ирана нелогична. В Тегеране давно действует принцип: в тяжелой ситуации во внешнем противостоянии нужно максимально выстраивать отношения с соседями. Он работает еще со времен окончания ирано-иракской войны.

В последнее время Иран восстановил (преимущественно опосредованные) контакты с американцами и четко обозначил позицию: ракетную программу обсуждать не будет, но готов говорить и о региональных делах, и о ядерной программе. Это важный сигнал. После июня прошлого года внутри Ирана - среди политиков и экспертов - широко обсуждалась идея, что война с Израилем фактически сняла для страны ограничения на получение ядерного оружия. Сейчас же Тегеран явно сигнализирует обратное: нет, мы возвращаемся к довоенной логике и готовы обсуждать ядерный вопрос.

Николай Кожанов - сотрудник Центра исследований стран Персидского залива Катарского университета