В один из последних дней июля 1830 года Шарль Морис де Талейран-Перигор, князь Беневентский, ветеран французской политики и дипломатии, много раз за долгую карьеру переходивший из одного лагеря в другой, стоял у окна своего парижского особняка. Он прислушивался к звукам ружейных выстрелов и канонады, доносившимся из соседних кварталов. Франция переживала революцию, восставшие парижане свергали короля Карла Х и его консервативное правительство.

"Кажется, наши побеждают", - удовлетворенно произнес Талейран, повернувшись к своему секретарю. "Кто именно эти "наши", Ваша светлость?" - почтительно склонившись, произнес молодой человек. "А это мы узнаем позднее", - хитро улыбнувшись, ответил князь, вновь подтвердивший свою репутацию беззастенчивого политического оппортуниста. Когда революция победила, водрузив на трон "короля-гражданина" Луи-Филиппа Орлеанского, услуги старого дипломата оказались востребованы новым режимом: Талейран был отправлен послом в Лондон, где выполнил множество важных поручений.

Быть победителем или по крайней мере находиться на его стороне и приятно, и выгодно. Конкуренция, стремление превзойти соперников, видимо, заложены в людях самой природой, где борьба за существование принимает самые жесткие формы ("волки зайчика грызут"). У людей, гордо именующих себя разумными, эта борьба прикрыта вуалью культуры, приличий, законов и обычаев. Но порой этот покров оказывается настолько тонким, что рвется, обнажая грубую основу вечного боя за место под солнцем.

Кажется, мы живем именно в такую эпоху. Количество жалоб на беззастенчивое применение силы (или угрозу такого применения) в мировой политике сильно возросло после возвращения Дональда Трампа в Белый дом. Как ни странно, их едва ли не больше, чем после каждого из двух этапов агрессии путинской России против Украины, в 2014 и 2022 годах. Возможно, мировая либеральная общественность давно и справедливо считала Путина способным на любой подвох, в то время как от президента США, кто бы им ни был, традиционно ожидается определенный моральный посыл, оправдывающий те или иные жесткие действия. 1999: бомбим Сербию, потому что сербский диктатор Милошевич развязал жестокие этнические чистки в Косове (что было правдой). 2003: вторгаемся в Ирак, потому что тамошний деспот Саддам Хусейн стремится обзавестись оружием массового поражения (что оказалось ложью).

Очевидно, Трампу морализаторские ожидания части публики совершенно безразличны. "Я люблю выигрывать", - откровенно заявляет он. Для выходца из бизнес-среды это совершенно нормальное суждение: предприниматель заботится о том, чтобы обойти конкурентов, а не о том, чтобы слишком сильно не обидеть своими успехами кого-нибудь из них. Напротив, иногда можно и поблефовать, припугнув остальных игрой мускулами - даже если в действительности не собираешься применять силу. В этом отношении будет показательным итог конфликта между США и Европой вокруг Гренландии. Некоторые люди, хорошо знающие Трампа и работавшие с ним, утверждают, что речь идет лишь о его своеобразной переговорной тактике, и реальное американское вторжение ледяному острову не грозит. Другие всерьез встревожены, и для этого тоже есть основания, ведь Трамп уже показал, что "лает, но не кусает" - это не о нем. Летом прошлого года США нанесли удары по ядерным объектам Ирана, а в январе нынешнего - ударили по Венесуэле и арестовали ее лидера Николаса Мадуро. Но если судить по последним дипломатическим новостям, ближе к истине все же первые: американский президент пока решил добиваться выигрыша, не прибегая к силе.

Выигрывать, впрочем, можно по-разному. Один вариант - игра с нулевой суммой, когда "наши победили" означает, что "не наши" полностью разгромлены, и их интересы совершенно не учитываются. Mors tua, vita mea ("Твоя смерть - моя жизнь"), как говорили в Средневековье, когда игра с нулевой суммой была особенно в чести, поскольку многие конфликты имели религиозную основу. Примирить разные верования особенно непросто: то, что для одного - дело Божье, для другого - козни дьявола, и правоверному не о чем говорить с еретиком.

Иной вариант - победа с оговорками, когда выигравший поступается частью возможных плодов успеха и даже делится ими с проигравшим ради того, чтобы победа оказалась более долговечной. Так, осенью 1945 года, после капитуляции Японии, власти США, получившие контроль над побежденной страной, не знали, что делать с императором Хирохито. С одной стороны, было немало доказательств того, что глава японского государства несет личную ответственность за множество военных преступлений, совершенных его войсками во время Второй мировой войны. С другой - для большинства японцев император представлял собой настолько важный символ их государственности и национальной идентичности, что его отстранение, а тем более суд над ним, могли бы вызвать широкое недовольство в обществе и подорвать японско-американские отношения.

В итоге Хирохито оставили на троне, заставив лишь публично отречься от официального мифа о божественной природе императора и сведя его полномочия к сугубо церемониальным. С точки зрения жертв японской агрессии это было несправедливо, поскольку он не понес наказания. С точки зрения будущего - мудро, так как сохранение монархии стало одним из факторов, способствовавших прочному союзу Японии и США. Этот союз защитил японское государство в годы "холодной войны" от потенциальных угроз со стороны коммунистических империй - СССР и Китая. Кроме того, он дал возможность Японии, оставшейся без сколько-нибудь значительной армии, сосредоточиться на экономическом развитии, что за несколько десятилетий вывело ее в число самых развитых стран мира.

Либеральная демократия, о кризисе которой сейчас так много говорят, исходит из признания как победы большинства, реализующего свою волю через избранных представителей, так и права меньшинства на свободное ненасильственное выражение своей позиции. Этот тип политической культуры основан на компромиссах и договоренностях, в чем состоит и его сила, и его слабость. Это система, при которой, по удачному выражению одного политика, "все немного недовольны, но никто не возмущен". Последнее, в идеале, служит предохранителем против революций, переворотов и насильственной смены власти.

Но это в идеале. На практике часто случается так, что бесконечные переговоры и договоры, за которыми у общества нет эффективного контроля, приводят к "закукливанию" политической элиты и превращают демократию в олигархию. Другая проблема: компромиссный характер демократической политики ведет к тому, что система работает по принципу (в лучшем случае) "два шага вперед, шаг назад". А вечная оглядка политиков на предстоящие выборы парализует их волю и делает невозможным осуществление непопулярных, но необходимых реформ.

В результате избиратель, который голосовал за выигравшую партию, видит, что, хотя "наши победили", лично он себя победителем не чувствует, поскольку из плодов победы ему не досталось ничего. Привычное легкое недовольство - граждане редко довольны политиками - перерастает в возмущение, а оно, в свою очередь, в желание передать власть "сильному лидеру", который "наведет наконец порядок". Ну а поскольку это обычно происходит на обоих флангах политического спектра, возникает та самая общественная поляризация, которая стала синонимом сегодняшнего состояния почти всех демократических стран, от США до Чехии и от Германии до Чили. Как пишут на уличных картах для туристов, "вы находитесь здесь".

Игра с нулевой суммой в этой ситуации становится в глазах большинства более приемлемым вариантом, чем вечные компромиссы - причем желание, чтобы "наши победили" любой ценой, распространяется как на внутренние проблемы, так и на внешнюю политику. Разгоряченное и раскачанное популистами общество не задумывается о том, что придет потом.

В этом нет ничего нового, но есть много пугающего: ведь подобную фазу политического цикла многие демократии переживали около ста лет назад, когда левые и правые вели между собой борьбу за полную и окончательную победу. Реальными же победителями в 1930-е годы оказались диктаторы. История, конечно, никогда не повторяется полностью, но стоит ли доводить дело до ситуации, когда надежда останется только на это?