Пакистан взял на себя задачу посредничества между США и Ираном не из идеализма. За этим шагом стоят старые страхи, холодный расчет и все более острое чувство уходящего времени. Исламабад опасается экономического краха, эскалации на иранской границе, потери влияния на фоне Индии и того, что останется вне нового регионального порядка, который формируют Вашингтон, Пекин и страны Персидского залива. Для него посредничество - не идеализм, а стратегия выживания.

Первый страх Пакистана - экономический. Страна и без того сталкивается с ростом долгов, инфляцией и жесткой зависимостью от импорта энергоносителей. Любое потрясение в Персидском заливе немедленно отражается на ценах на топливо, местной валюте и социальной стабильности. Блокирование Ормузского пролива или даже угроза такого шага почти автоматически означают рост стоимости жизни и внутреннее политическое давление. Для Исламабада это не теоретическая угроза, а ежедневные финансовые убытки.

Пакистан - государство с населением около четверти миллиарда человек, пятое по величине в мире - не может долго позволять себе дорогую нефть. Любое подорожание барреля сразу же ложится бременем на национальный бюджет, углубляет дефицит и усиливает зависимость от Международного валютного фонда. Поэтому для него время до подписания соглашение между Вашингтоном и Тегераном имеет огромное значение: меньше давления на валюту, меньше субсидирования энергетики и меньше риска социального взрыва.

Спешку Пакистана подхлестывает Белуджистан. Граница между Ираном и Пакистаном, протянувшаяся примерно на 900 километров через пустыни, горы и племенные территории, проходит через историческую родину белуджей - крупной суннитской этнической группы, живущей в Пакистане, Иране и Афганистане.

Этот регион десятилетиями характеризуется сепаратистскими выступлениями, контрабандой оружия и топлива, наркоторговлей и деятельностью вооруженных отрядов по обе стороны границы. Для Тегерана и Исламабада это глухая периферия, но одновременно и пороховая бочка. Любая региональная эскалация грозит вновь поджечь этот район.

Всего два года назад обе страны уже обменялись прямыми ударами через границу - и это на мгновение выглядело как опасная эскалация. С точки зрения Пакистана американско-иранская война происходит не где-то на Ближнем Востоке, а буквально у порога.

И все это связано с начальником генштаба Асима Мунира - на самом деле сильнейшим актором в Пакистане. Тот факт, что значительную часть посреднических усилий ведет не МИД, а армия, показывает, насколько Исламабад воспринимает кризис вокруг Ирана как прямую стратегическую угрозу для себя. Мунир - не просто человек из сферы безопасности; в последние годы он стал лицом самой пакистанской внешней политики.

Для Асима нынешний кризис - это еще и возможность: представить Пакистан не проблемным или зависимым государством, а региональной державой, умеющей говорить со всеми - с Вашингтоном, Тегераном, Эр-Риядом и Пекином. Внутри страны эта роль вновь укрепляет позиции армии, пережившей в последние годы общественную критику и кризис доверия. Когда Мунир представляет себя международным посредником, он пытается не только стабилизировать регион, но и заново укрепить легитимность военного истеблишмента.

Более масштабная история - это глобальный баланс сил. Пакистан пытается одновременно поддерживать рабочие отношения с двумя крупнейшими державами мира - Китаем и США, даже несмотря на все более ожесточающееся соперничество между ними. Пекин сегодня является важнейшим экономическим партнером Пакистана, прежде всего благодаря гигантскому проекту "Пояс и путь", в рамках которого Китай вложил десятки миллиардов долларов в порты, дороги, электростанции и инфраструктуру по всей стране. Для Пакистана это экономический спасательный круг и стратегическая опора в противостоянии с Индией.

Одновременно отношения Пакистана с Вашингтоном формировались еще со времен холодной войны - через сотрудничество в сфере безопасности, войну в Афганистане и тесные связи с пакистанской армией. И сегодня США жизненно важны для Исламабада - с точки зрения военной помощи, связей с международными финансовыми институтами и дипломатической легитимности.

В мире, который все больше раскалывается на лагеря, попытка получить выгоду от каждой из сторон иногда выглядит почти невозможной - но Пакистан пытается сделать именно это: сохранить открытые каналы общения и с Пекином, и с Вашингтоном, позиционируя себя, как страну, способную разговаривать со всеми. Именно исходя из этой позиции он стремится закрепить свой статус эффективного посредника в иранском кризисе.
И, конечно, индийский фактор. С 1947 года, когда Пакистан возник в результате травматического раздела Британской Индии, почти каждый стратегический шаг Исламабада измеряется и в сравнении с Нью-Дели. Пакистанская идентичность и его политика безопасности во многом формировались вокруг противостояния с Индией: войны, ядерная гонка и постоянная конкуренция за региональное влияние. На протяжении многих лет Индия представляла себя естественным партнером Запада в регионе, особенно в противостоянии с Китаем. Теперь Пакистан пытается доказать, что и у него есть уникальная стратегическая ценность. Если Нью-Дели иногда воспринимается как слишком близкий к Израилю и Западу, то у Исламабада есть другое преимущество: он может говорить и с Вашингтоном, и с Тегераном, и с Эр-Риядом. С его точки зрения само присутствие за столом переговоров уже является геополитическим достижением, доказательством того, что даже в эпоху усиливающейся Индии Пакистан по-прежнему остается игроком, которого невозможно обойти.

Поэтому Пакистан уже здесь. Не потому, что он особенно силен, а потому, что он особенно уязвим. Он не пытается решать проблемы Ближнего Востока из нового универсального видения. Для него региональная эскалация - не далекая драма на экранах телевизоров, а угроза, способная пошатнуть его экономику, взорвать границы и напрямую ударить по стабильности режима.

Источник: Walla