В условиях хрупкого прекращения огня на Ближнем Востоке, которое может прерваться в любой момент, русская служба RFI обратилась с вопросами относительно военного потенциала Ирана к исследовательнице аналитического центра Elrom при Тель-Авивском университете Саре Файнберг. Она также изложила свой анализ роли в войне Российской Федерации и рассказала о том, как меняются отношения между Россией и Израилем.

RFI: Насколько можно сказать, что военный потенциал Ирана разрушен или подорван?

Сара Файнберг: Было бы ошибкой рассматривать военный потенциал Ирана как классическую армию. Это не так. Иран - это гибридная стратегическая система, сформированная под давлением санкций, изоляции и постоянных угроз. Она опирается на три ключевых элемента: на баллистические ракеты средней дальности, на одну из наиболее масштабных в регионе программ беспилотников и, конечно, на сеть прокси, от "Хизбаллы" до ХАМАСа и вооруженных группировок в Ираке и Йемене.

Эта система была создана не для технического или военного превосходства, а для выживания и для изматывания противников.

Нанесли ли США и Израиль ущерб этой системе? Да, безусловно, и очень серьезный. Но, к сожалению, пока что не решающий. Есть основания считать, что нарушены цепи управления, снижена эффективность атак ракет и дронов и, конечно, есть потери среди командования. Но система не распалась. К моменту прекращения огня восьмого апреля, по разным оценкам, около половины баллистического потенциала сохранялось, и до 60% асимметричного морского компонента КСИР оставались активными.

Особенно показателен, я бы сказала, морской аспект, потому что даже после масштабных потерь Иран все-таки сохраняет возможность давления на судоходство в Ормузском проливе. Все это вместе означает, что система ослаблена, но продолжает функционировать.

- Принесла ли результаты стратегия обезглавливания?

- Я бы сказала, что на тактическом уровне она была очень эффективной, в том числе нарушила координацию и снизила скорость принятия решений в Иране. Но пока что на стратегическом уровне, к сожалению, перелома нет.

- На ваш взгляд, как надолго война отбросила Иран назад в его ядерных разработках?

- Существует ключевое различие между разрушением ядерной инфраструктуры и ядерного потенциала Ирана. Да, сама инфраструктура серьезно пострадала, поражены ключевые объекты, нарушены производственные цепочки и, конечно, снижены технологические возможности. Многие говорят, что программа действительно отброшена назад на несколько лет. Но это только видимая часть картины.

А скрытая часть гораздо сложнее и гораздо важнее. Во-первых, давайте поговорим об обогащении урана. Иран, по оценкам, располагает запасами урана, включая 400 килограммов обогащенного до 60%. Это уровень, близкий к оружейному. Уран, обогащенный до 60%, находится в одном техническом шаге от обогащенного до 90%, что необходимо для производства ядерного оружия. Этого достаточно для производства нескольких ядерных устройств, при принятии, конечно, политического решения.

Во-вторых, и это самый важный момент - фактор знаний. Ядерную инфраструктуру можно разрушить. Компетенции, к сожалению, нет. Научно-технический потенциал сохраняется, а значит, восстановление возможно.

Научный потенциал не разрушен, и в том числе при активной помощи Российской Федерации. Существует активное сотрудничество в технической, научной сфере, как бы под гражданским прикрытием. И это очень опасно. Все эти компетенции, знания остались у иранского руководства.

То есть, программа действительно ослаблена физически, но становится более, может быть, опасной, и стратегически менее прозрачной и менее контролируемой, а также более политизированной, и в этом главный риск.

И я бы еще добавила, что пассивность Европы и в том числе пассивность Франции, это не нейтралитет, это, к сожалению, стратегическая ошибка. Сегодня отсутствие действий со стороны европейских стран активно помогает Ирану восстановить ядерные возможности.

- Вы упомянули Россию. Насколько Москва сегодня заинтересована в сохранении военного потенциала Ирана и, в частности, ядерного?

- Москва сегодня очень заинтересована в сохранении военного потенциала Тегерана, но не потому, что между ними сложился полноценный альянс или союз. То, что мы сейчас видим между Москвой и Тегераном, это не классический стратегический альянс, а то, что я называю гипертранзакционным сближением, то есть очень глубокое, расширяющееся сотрудничество без обязательств взаимной обороны.

Почему это важно? Потому что со стороны это иногда выглядит почти как союз. После 2022 года отношения между Россией и Ираном резко углубились, и в январе 2025 года стороны подписали Договор о всеобъемлющем стратегическом партнерстве. Но сам по себе этот договор не превращает Россию и Иран в военных союзников в полном смысле слова.

Это не договор коллективной обороны по модели формального военного блока. Если смотреть на практику, то сотрудничество действительно очень глубокое, прежде всего в воздушной, разведывательной и космической сферах. Это и обмен опытом в области войны дронов, массированного применения беспилотников, и повышения точности ударов. В этом смысле война в Украине и война в Израиле стали для обеих сторон настоящей лабораторией войны.

И, конечно, ключевой элемент сегодня - это именно разведка и космос. Российская сторона, как вы знаете, передавала Ирану во время войны спутниковые снимки и разведывательную информацию по объектам США, Израиля и их союзников. Речь шла о десятках деталей, которые Иран мог использовать для повышения точности ударов, в том числе в Израиле, в городе Хайфа. Это уже не просто политическая поддержка и не просто технологический обмен, а активная оперативная поддержка во время войны, которая повышает эффективность иранских действий в реальном времени. Проще говоря, Россия помогает Ирану лучше видеть, точнее выбирать цели и эффективнее наносить удары. Речь идет, в общем-то, о системном усилении Ирана без формального вступления России в войну.

- Между Россией и Израилем долгое время сохранялись особые каналы коммуникации. Насколько нынешняя война меняет эти отношения?

- Я бы сказала, что мы сегодня наблюдаем не просто повышенное напряжение, как бывало в прошлом. Мы отмечаем структурный сдвиг в российско-израильских отношениях. Долгое время, как вы сказали, эти отношения строились на прагматизме. Да, работали каналы коммуникации, существовало стремление избегать прямой конфронтации, а также тактическая координация, особенно на сирийском направлении. А сегодня эта модель быстро размывается.

С израильской точки зрения становится все труднее воспринимать Россию как нейтрального игрока, потому что, как мы уже это обсудили, углубляется сотрудничество Москвы с Тегераном и развивается военно-техническое взаимодействие между ними. Происходит обмен технологиями, и это напрямую затрагивает безопасность Израиля. И при этом Россия как бы сохраняет внешний фасад прагматизма. Она якобы поддерживает дипломатические каналы, избегает формального разрыва и позиционирует себя как позитивного актера или субъекта диалога.

Но за этим фасадом формируется очень жесткая линия, и она проявляется сразу в нескольких измерениях. Во-первых, в масштабной информационной спецоперации, включая использование фальшивых медиа и ложной информации и попытки влияния на израильское общественное медиапространство. Во-вторых, идет активизация антисионистских и откровенно антисемитских нормативов в российском медиапространстве. И, наконец, надо отметить крайне двусмысленную позицию по отношению к ХАМАСу, к Ирану и активное углубление стратегического сближения с Ираном.

Здесь важно понимать, что эта динамика началась не седьмого октября 2023 года. Она началась в феврале 2022 года, когда в российском восприятии Израиль все более однозначно начал рассматриваться как союзник противника России, то есть, как союзник США. После седьмого октября намечается уже качественный скачок в этом направлении. Растет интенсивность информационных кампаний, информационной войны, резко усиливается агрессивность нарративов и появляются попытки влиять на внутренние дискуссии в Израиле.

В Израиле это все чаще воспринимается как враждебная линия. И мы сегодня видим двойное движение в Израиле. С одной стороны, постепенное, пусть и осторожное, сближение с Украиной. Это, конечно, позитивное явление. С другой, - растущее внутреннее неприятие России в израильском обществе. Добавлю, что значительная часть военного и стратегического истеблишмента сегодня в Израиле занимает крайне критическую позицию по отношению к России. И общественное мнение все больше испытывает неприязнь к путинской России.

- Если смотреть шире, укрепляет ли эта война российское влияние в регионе в целом или, наоборот, показывает, что возможности Москвы ограничены?

- С седьмого октября мы видим не просто военную кампанию, а демонтаж иранской региональной системы. И, следовательно, - и российской региональной системы со стратегическим центром в Тегеране и сетью прокси, которая выстраивалась десятилетиями. Если эта логика будет доведена до конца, а я очень на это надеюсь, то возможен стратегический сдвиг, который скажется не только на влиянии Тегерана в регионе, но и как бы на последнем уголке влияния России в нашем регионе. Позиция России была сильно ослаблена в Сирии, в Ливии, в Газе, в Ливане, в Иране. Иран является последним реальным очагом влияния России в регионе, и поэтому ослабление этой шиитской гидры и шиитского влияния может открыть путь к дальнейшему ослаблению России на Ближнем Востоке и в Северной Африке. Это моя надежда.

- Понятно, что война с Ираном в корне меняет всю архитектуру безопасности Ближнего Востока. В чью пользу? Израиля? Стран региона? Или в пользу внешних игроков? Мы говорили про Россию, но есть еще и Китай.

- С ослаблением Ирана возникает второй региональный риск. Это, конечно, Турция. То есть, ослабление Ирана не означает автоматического равновесия. Это может означать подъем Турции как другого амбициозного игрока. И для Израиля это представляет не меньшую угрозу. Это во-первых.

А во-вторых, на сегодняшний день даже с ослаблением Ирана Россия и Китай пока не предлагают альтернативный порядок. Они не создают новую архитектуру безопасности, но усиливают способность к дестабилизации, они подрывают, они ослабляют, и в ряде случаев они помогают противникам США и Израиля. Иными словами, они не строят новый порядок, а действуют в условиях его распада. Поэтому сейчас речь не идет о Pax Russica или Pax Sinica. Речь идет о более сложной ситуации. Старый порядок еще не исчез, но уже не работает эффективно. А внешние игроки пока используют его слабости.

К тому же, одновременно растет роль других ядерных держав, таких как Индия и Пакистан, особенно на фоне возможного сокращения присутствия США в течение следующего десятилетия. Это, конечно, новое и опасное явление для региона.

- В чем вы видели бы победу в этой войне? Как бы вы ее определили?

- Победа в этой войне заключается только в одном - в крахе иранского режима, крахе шиитской идеологии, крахе шиитской системы. Без этого никакой победы, к сожалению, не будет ни для Израиля, ни для США, ни для свободного мира.