Поверхностный взгляд на заголовки из Персидского залива - временные перемирия, оптимистичные заявления о переговорах и угрозы вокруг Ормузского пролива - может создать впечатление очередного привычного витка напряженности. Однако под поверхностью действуют более глубокие силы, заново формирующие правила игры: борьба за направление самого иранского режима, разворачивающаяся параллельно с усиливающимся внешним давлением.

В Иране идет борьба между двумя стратегическими подходами. С одной стороны - политическое руководство во главе с президентом Масудом Пезешкианом и министром иностранных дел Аббасом Аракчи, которое действует, исходя из понимания ограниченности ресурсов: экономика находится под тяжелым санкционным давлением, общество устало, а риск широкой эскалации с США или Израилем реален. С их точки зрения, перемирие, контролируемое открытие Ормузского пролива и осторожное продвижение в переговорах - это не уступка, а попытка выиграть время и, возможно, стабилизировать систему.

С другой стороны, Корпус стражей исламской революции под руководством командира Ахмада Вахиди видит ту же реальность, но делает из нее противоположный вывод. Вахиди и его окружение нередко действуют так, что подрывают линию правительства, продвигая более жесткий курс и шаги, осложняющие продвижение переговоров. По их логике, это момент, когда нельзя выглядеть слабыми: любая преждевременная уступка, любой компромиссный сигнал и любое "широкое" открытие Ормузского пролива могут быть восприняты как отступление. Поэтому они настаивают на сохранении рычагов давления, жестком соблюдении ядерных принципов и активном использовании инструментов эскалации - прежде всего контроля над Ормузским проливом.

Это напряжение не является теоретическим. Оно проявляется в противоречивых заявлениях и в реальных действиях: пока дипломаты подают сигналы о частичном открытии Ормуза, представители КСИР подчеркивают, что любой проход будет осуществляться только с их разрешения, и даже угрожают ужесточением контроля или повторным закрытием пролива. Речь идет не только о тактике по отношению к внешнему миру, но и о внутренней борьбе за пределы допустимых компромиссов и о том, кто на самом деле определяет политику Ирана.

Параллельно внешняя арена подпитывает этот разрыв. США пытаются демонстрировать прогресс, порой даже до достижения реальных договоренностей. Заявления о "прорыве" или о готовности Ирана к драматическим уступкам - это не только сигнал американской аудитории, но и попытка очертить рамки переговоров. Однако в Тегеране подобные заявления, наоборот, усиливают жесткую линию и сужают пространство маневра для политического руководства, которое вынуждено немедленно опровергать любые намеки на уступки.

За последние десятилетия эта динамика стала характерной чертой иранской политики, где любая попытка гибкости быстро превращается во внутреннее давление с требованием ужесточить позиции. Так, например, и президент Масуд Пезешкиан, который поначалу пытался транслировать примирительный сигнал и даже принес извинения странам региона, вскоре был вынужден ужесточить риторику после резкой внутренней критики и подчеркнуть, что Иран ответит с полной силой на любую угрозу. В этом смысле внешнее давление не только продвигает переговоры - оно также формирует внутреннюю политику Ирана и порой толкает ее именно в сторону большей жесткости.

Над всем этим довлеет Ормузский пролив. Это не просто морской маршрут, а стратегический козырь, почти символ. Для политического руководства это рычаг, которым можно управлять: немного открыть, чтобы снизить давление, или закрыть, чтобы подать сигнал. Для КСИР же это красная линия - ключевой инструмент сдерживания, который нельзя превращать в предмет торга. Отсюда и резкая волатильность вокруг него: частичное открытие, угрозы, опровержения - и так по кругу.

Так формируется реальность, в которой ни один центр силы не контролирует ситуацию полностью, но и равенства между ними нет. Иран действительно не говорит одним голосом, однако все более доминирующим становится голос КСИР. Перемирия нестабильны, заявления не превращаются в договоренности, а обстановка остается напряженной. Это классическое состояние "ни войны, ни мира" - но с нарастающим риском срыва в эскалацию.

В этом смысле речь, возможно, идет не просто о споре по поводу политики, а о более глубоком процессе изменения самой структуры режима. Не о смене режима в привычном смысле, а о внутреннем сдвиге: постепенном переходе от системы, где ведущую роль играет политическое руководство, к системе, в которой силовой блок определяет границы принимаемых решений. Если эта тенденция сохранится, вопрос будет заключаться не только в том, будет ли достигнуто соглашение, но и в том, кто вообще уполномочен его заключать.

Именно поэтому нынешний период особенно чувствителен - не потому, что большое соглашение уже на горизонте, а потому что вся система находится на грани срыва. Если политическая линия возобладает, возможно, мы увидим частичное, ограниченное соглашение, которое снизит напряжение, но не решит проблему в корне. Если же возьмет верх жесткий курс, вероятность новой эскалации существенно возрастет. Наиболее вероятный сценарий - по крайней мере в краткосрочной перспективе - это временный компромисс между этими линиями: продолжение переговоров при сохранении рычагов давления.

Вывод ясен: мы не в конце истории, а в середине ее решающей главы. Тот, кто ищет определенность, сейчас ее не найдет. Но тот, кто понимает динамику - внутреннюю и внешнюю одновременно, - способен увидеть и риск, и возможность. В такие моменты решают не заявления, а хрупкое равновесие между силой, давлением и способностью каждой из сторон удержать систему за мгновение до возможного срыва.

Проф. Узи Раби - один из ведущих израильских специалистов по Ближнему Востоку, возглавляет Центр изучения Ближнего Востока и Африки имени Моше Даяна

Источник: Walla