Они не ошибаются. Они так устроены.

Сегодня я сидел в гостях у пары геев.

Кофе. Хорошая квартира. Умные люди. Спокойный разговор.

И в какой-то момент мы начали обсуждать то, о чем обычно не говорят вслух - парадокс. Почему гей-сообщество так активно союзничает с крайне левыми и исламистами. С людьми и движениями, которые в другом контексте - в другом городе, в другой стране - строят для них виселицы.

Мы говорили долго.

Вот к какому выводу мы пришли. Мне кажется, он достаточно точно отражает картину происходящего.

Вот что я знаю о карнавале.

Карнавал начинается тогда, когда внутри становится слишком тихо.

Я провел несколько лет, разговаривая с этими людьми. Читал их книги. Сидел на их вечеринках. Слушал, как они объясняют мир. Смотрел, как они маршируют под флагами организаций, которые в другом контексте строят для них виселицы.

И знаете что?

Они не идиоты.

Они - люди с очень конкретной болью и очень конкретным способом с ней не встречаться.

Сначала - цифры.

Потому что без них все остальное звучит как теория.

39 процентов.

Запомните это число. 39 процентов ЛГБТ-молодежи серьезно думали о том, чтобы убить себя. В прошлом году. Не когда-то. В прошлом году.

Каждые 45 секунд кто-то из них пробует.

Пока вы читали предыдущее предложение - кто-то уже попробовал.

Депрессия - в три раза выше, чем у сверстников. 60 процентов подростков живут в устойчивом ощущении безнадежности. Среди гетеросексуальных сверстников - 31. Зависимости - вдвое выше нормы. 28 процентов тех, у кого психическое расстройство, параллельно сидят на чем-то химическом. Половина тех, кому нужна помощь - не получила ее.

Половина.

Вот с чего надо начинать любой разговор об этом сообществе. Не с флагов. Не с политики. Не с парадов.

С этих цифр.

Потому что все остальное - карнавал поверх этих цифр.

Теперь о карнавале.

Pride - это не марш.

Это инъекция. Ежегодная. Плановая. Без нее - ломка.

Гедонизм - это не про секс и вечеринки. Это философская система, в которой единственная подлинная реальность - то, что ты чувствуешь прямо сейчас. Не завтра. Не через поколение. Сейчас. Этот флаг. Эта толпа. Эта музыка. Это ощущение, что ты в центре мира и мир на тебя смотрит.

Эпикур говорил: избегай страдания, стремись к удовольствию. Но он имел в виду тихий сад и разговоры с друзьями.

Не это.

Это - другая версия. Городская. Громкая. Химическая.

Одиннадцать месяцев ждешь следующего июня. А между июнями нужно чем-то заполнять пустоту. Gaza подходит. Киты подходят. Климат подходит. Неважно что. Важно - чтобы сцена не пустела. Чтобы был враг. Чтобы было ощущение войны, в которой ты всегда на правильной стороне.

Паланик знал про это. Он написал про группы поддержки: люди ходят туда не потому что им плохо. А потому что это единственное место, где им разрешают быть живыми.

Вот это и есть активизм.

Группа поддержки. С флагами. С мегафонами. С инстаграмом. С ощущением, что твоя личная пустота - это политическая проблема, которую можно решить достаточным количеством маршей.

Нельзя.

Но пока маршируешь - не замечаешь.

Гедонизм праведности.

Есть гедонизм тела - понятный, древний, честный.

Но есть другой. Тоньше. Опаснее.

Гедонизм моральной правоты.

Кайф от того, что ты на правильной стороне истории. Химия ощущения собственной праведности. Это мощнее кокаина - потому что кокаин просто дает удовольствие, а это дает смысл. Упакованный. Готовый. Не требующий самостоятельной сборки.

Ты не просто кайфуешь. Ты борешься.

Ты не просто живешь. Ты меняешь мир.

И как любой наркотик - он требует повышения дозы. Сначала хватало Pride. Потом понадобилась Gaza. Потом климатический кризис. Потом что-то еще. Ставки растут, враги становятся страшнее, риторика апокалиптичнее. Потому что только так можно поддерживать нужный уровень химии в крови.

Это называется хроническое состояние праведного гнева.

Человек не просто возмущается несправедливостью - он живет в этом возмущении как в доме. Стоит угрозе исчезнуть - нужна новая. Иначе дом рассыпается. И останется только то, от чего бежал - пустота и те цифры из начала.

Queers for Palestine.

Я долго думал - как это возможно?

ХАМАС сбрасывает геев с крыш. Иранский режим с 1979 года казнил больше четырех тысяч человек за ориентацию. Задокументировано. Правозащитные организации. Имена. Даты. Фотографии.

И вот человек с радужным флагом скандирует солидарность с этим.

Как?

Вот как.

Вот кого они выбрали врагом.

Я знаю этого человека.

Он живет в соседнем доме. У него есть дети, собака и мнение о мире, которое он не навязывает никому за ужином. Он умеренно правый. У него традиционные ценности. Семья. Труд. Тихая жизнь.

Его девиз простой до неприличия: живи сам и дай жить другим.

Он не придет на твой Pride. Он не будет скандировать против тебя на улице. Он просто - не придет. Пожмет плечами. Переключит канал. Пойдет на дачу.

Ты мой хороший приятель, говорит он, пока ты не приходишь ко мне домой.

Не принимаю. Не осуждаю. Не интересуюсь.

И вот именно это - невыносимо.

Потому что равнодушие не дает сцены. Нельзя маршировать против человека, которому на тебя в целом все равно. Нельзя сделать его злодеем истории, если он просто живет свою тихую жизнь и не смотрит в твою сторону.

Враг должен ненавидеть. Иначе он не враг - он просто сосед.

А сосед не дает смысла.

Теперь посмотрите на левых.

Левые - миссионеры.

Всегда. Во всем. В каждом разговоре, в каждом законе, в каждом учебнике, в каждой рекламе стирального порошка. Они не могут просто существовать рядом - они должны переделать тебя, твоих детей, твой язык, твои мысли, твое ощущение нормы.

Это родственные психологии.

Активист не может жить в мире, где кто-то думает иначе и при этом его не переубеждает. Левый миссионер не может жить в мире, где кто-то живет иначе и при этом не принимает его образ жизни как равноценный.

Оба не выносят нейтралитета.

Оба нуждаются в экспансии.

Оба считают свое присутствие в чужой жизни - добродетелью.

Умеренный правый говорит: моя жизнь - моя, твоя - твоя, граница - вот здесь, уважаем и расходимся.

Левый говорит: граница - это насилие, нейтралитет - это соучастие, молчание - это преступление.

И активист выбирает левых. Потому что левые дают войну. А война - это смысл. А смысл - это анестезия от тех 39 процентов.

Умеренный правый со своим "живи и давай жить" - лишает войны.

А без войны остается только тишина.

А в тишине слышно себя.

И вот этого - не вынести.

20 процентов.

Столько людей из этого сообщества имеют детей.

Из них большинство - лесбийские пары. Геи с детьми - 5-10 процентов. Те, кто заводит детей - как правило тихие, образованные, финансово устойчивые. Дистанцированные. Они не ходят на марши. Они существуют параллельно, как люди, которые тихо завязали с тяжелой привычкой.

Активистское ядро - почти полностью чайлдфри.

Человек без детей живет в другом времени.

Его горизонт - одна жизнь. Его ставка - только он сам. Каким будет мир через тридцать лет - чужая проблема. Буквально чужая - потому что своих детей нет. Нет наследников. Нет личной заинтересованности в том, что будет после.

Философ Ли Эдельман написал об этом книгу. "No Future". Квир-политика как политика настоящего - принципиально, теоретически отказывающаяся от будущего как категории.

Это была академическая провокация.

Движение восприняло это как инструкцию.

Поэтому теократические режимы где-то там - абстракция. А консерватор в соседнем квартале - личный враг. Конкретный. Ощутимый. Сегодняшний.

Психика реагирует на реальное, не на абстрактное.

И когда нет детей - нет будущего как личной категории. Есть только сейчас. Максимально яркое. Максимально громкое. Карнавал, который нельзя останавливать - потому что когда музыка стихает, остаешься один на один с пустым залом, собственным отражением и теми 39 процентами.

Я видел людей, которые вышли.

Геи и лесбиянки с детьми. С ипотекой. С долгосрочными планами.

Они говорят про движение с усталостью человека, который смотрит на бывшую зависимость - без осуждения, без ностальгии, без желания вернуться. Они голосуют прагматично. Они не ходят на Pride. Они дистанцировались - тихо, без манифестов, без объяснений.

Просто ушли.

Потому что когда у тебя есть ребенок - ты начинаешь думать о мире, в котором тебя уже не будет. И вдруг союз с теократическими движениями перестает выглядеть как романтика солидарности.

Горизонт планирования меняет все.

Это не про ориентацию. Это про время. Про то, насколько далеко ты позволяешь себе смотреть.

Мой диагноз.

Это не политическое движение.

Это коллективный механизм избегания. Выстроенный людьми, у которых внутри - те самые цифры. Депрессия втрое выше нормы. Суицид в четыре раза чаще сверстников. 39 процентов. Каждые 45 секунд.

Люди с этой болью нашли способ не встречаться с ней никогда - через гнев, через сцену, через химию толпы, через ощущение войны, в которой ты всегда герой и никогда не виноват.

Пока маршируешь - не думаешь.

Пока есть враг - не слышишь себя.

Пока карнавал - не замечаешь, что горишь.

Самодеструктивность здесь не случайна. Она структурна. Движение, философски и практически отказавшееся от будущего, последовательно делает все, чтобы этого будущего не было. Союзы с теми, кто тебя убивает. Риторика, отталкивающая всех, кто мог бы помочь. Перформанс вместо стратегии. Карнавал вместо выживания.

Паланик написал: первое правило бойцовского клуба - не говорить о бойцовском клубе. Потому что если начнешь говорить - придется объяснять зачем ты туда ходишь. А объяснение разрушит все.

Здесь то же самое.

Пока движение не остановится и не спросит себя честно - зачем мы поддерживаем людей, которые нас убивают - оно будет продолжать делать именно это.

Но остановиться - значит встретиться с тишиной.

Громче музыку.

Громче.

Еще громче.

Пока не услышат соседи. Пока не услышит весь квартал. Пока не почувствуешь, что ты существуешь.

Карнавал всегда прекраснее, чем утро после.

Особенно если утра не планируешь.

Trevor Project (2023)
Pew Research Center
Williams Institute UCLA. ILGA World Report (2023)
Ли Эдельман - No Future (2004)