Поворотчик. Иван Толстой – о 80-летии Эдуарда Кузнецова
Фото: Wikipedia
Поворотчик. Иван Толстой – о 80-летии Эдуарда Кузнецова

Среди "толпы героев" (как остроумно выразился историк Евгений Анисимов) крайне редко попадаются люди, одним движением повернувшие ход современной им истории. Да еще и люди не во власти, а из самого что ни на есть народа. И уж совсем в диковинку те, кто и не совершил задуманного поступка, а только отважился на него. 

Исполнилось 80 лет Эдуарду Кузнецову, тому самому "самолетчику", с дела которого поворотилась и пошла еврейская эмиграция. Сам того не предвидя, он принес себя в жертву "третьей волне", хотя планировал со своими подельниками столь малое – просто вырваться на Запад. 

У хора, однако, были собственные виды на судьбу героя. 

Из всех диссидентов Кузнецов, вероятно, самый необычный. После развала Советского Союза только ленивый не упрекал правозащитников в том, что дело их жизни ушло в песок, что жертвы их были напрасны, что из нескончаемых разговоров о справедливости и гражданских правах не выросло никакой конструктивной политической программы строительства нового общества. Горбачевская перестройка, мол, пришла "сверху", нежданно и не спросясь, как будто и не было многолетнего общественного движения, от площади Маяковского до Хельсинкской группы. 

Эдуард Кузнецов. Фото: Wikipedia/Eduard Arzunyan

 

Как бы то ни было, но этого упрека (в трате времени на разговоры) бросить Кузнецову не может никто. Ни тогда, ни полвека спустя. После школы он сам попросился в армию, прослышав от военкоматовского лейтенанта, что идет набор для отправки в Польшу или Германию: хотел бежать через границу. Сорвалось, отслужил в России. 

С самого начала был юношей радикальных точек зрения. В 1958-м осуждал Пастернака "за слабину" (отказ от Нобелевской премии), площадь Маяковского воспринимал как "один из участков борьбы. Запрещают – значит нужно делать, независимо от того, как я сам к этому отношусь... Да и стихи интересовали меня постольку, поскольку в них был социальный протест. И с самого начала встал вопрос: ну, стихи – а дальше что?" (Здесь и далее цитаты взяты из большого интервью Кузнецова Людмиле Поликовской для книги "Мы предчувствие... предтеча...", Москва, 1997 г.) 

Учился на философском факультете, после первого курса перешел на заочный: мать получала копейки. 

Стремительно созрев от страстных сходок "на Маяке", он столь же неудержимо эволюционировал в сторону радикального активизма. 

Были домашние выставки (Оскара Рабина, Евгения Кропивницкого), квартирные семинары, человек на двадцать, с докладами – о югославском опыте, об анархо-синдикализме, о колхозах, была подготовка самиздатских журналов ("Я лично считал так: чем более резко антисоветское – тем лучше"), создание подпольной организации, а вскоре – план убийства Хрущева на проспекте Мира. Стрелять собирался не сам, ходил выбирать подходящую точку. 

"Мы понимали, что правление Хрущева чревато третьей мировой войной. И мы не ошиблись: через год был Карибский кризис". 

В 1961-м Кузнецова арестовали, но обвинение в подготовке теракта "против одного из членов правительства" следствие замяло, сосредоточившись на "подпольщине и листовках". В лагере он "окончательно сформировался, расстался со своими ревизионистскими иллюзиями, стал принципиальным и жестким антисоветчиком, с полным неверием в то, что Россия в ближайшем будущем может как-то измениться". 

После лагеря Кузнецов пытался эмигрировать, сперва официально, подав заявление в ОВИР. Третья волна еще не начиналась, отъезд для большинства был в диковинку и пугал. Это была пора, о которой Наталья Горбаневская позднее говорила: до моей посадки (декабрь 1969-го) об эмиграции не думал никто, а после моего освобождения (февраль 1972-го) говорили уже все. За это время и случился "поворот" Кузнецова. "В правовые (пути), – объясняет он в интервью, – я никогда не верил. (…) История всерьез движется только через драму, через кровь. Правовой путь – это слишком длительно и весьма сомнительно. А меня должны были со дня на день арестовать". 

15 июня 1970 года группа из 12 человек (ленинградцы и рижане) должны были сесть на ленинградском аэродроме Смольное (ныне Ржевка) в 12-местный самолет АН-2 и мирно прилететь на нем в Приозёрск как обычные пассажиры. Приземлившись, собирались связать и вынести из самолета двух летчиков (не нанеся им никаких увечий), взять на борт четверых друзей (добравшихся в Приозерск поездом) и лететь в Швецию: один из группы, Марк Дымшиц, был когда-то военным и гражданским пилотом. 

Заговорщики ничего совершить не успели: их арестовали утром на летном поле Смольного, при подходе к трапу. Четверых взяли той же ночью в лесу у костра под Приозерском. "Несомненно, – написал тогда академик Сахаров, – весь этот план был авантюрой и нарушением закона, за которое его участники должны были понести уголовное наказание. Однако всё же их планы были не столь тяжёлым преступлением, как то, в котором арестованные были обвинены на суде. Опасность для лётчиков была минимальной, а посторонних пассажиров, жизни которых могло бы угрожать похищение, вообще не было. Захват самолёта предполагался на земле – таким образом, это не было бы воздушным пиратством. И уж, конечно, их действия не были ''изменой Родине''. 

Прокурор на ленинградском суде в конце декабря 1970-го предложил, как это было названо женой Кузнецова Сильвой Залмансон, "снять головы за несодеянное". Судебная коллегия горсуда приговорила: Кузнецова и Марка Дымшица к смертной казни, Михаила Бодню, Израиля Залмансона, Бориса Пенсона, Сильву Залмансон, Анатолия Альтмана, Арье Хноха, Алексея Мурженко, Юрия Федорова и Иосифа Менделевича к срокам от 4 до 15 лет строгого, усиленного и особого режимов.

Волна протестов на Западе против жестоких приговоров всего лишь "за намерение", возможно, не привела бы к смягчению участи. Вероятно, сыграл немалую роль жест испанского диктатора: 30 декабря генералиссимус Франко отменил смертную казнь приговоренным в Бургосе. Советским властям не захотелось прослыть свирепее Франко. Кузнецов и Дымшиц отделались 15-летними сроками. Но задачу свою они сочли выполненной. Дело самолетчиков открыло массовый отъезд евреев и русских немцев. "Не исключено, – говорил Кузнецов Федорову тогда же, – что наш провал окажется полезнее для еврейского движения, чем успех". 

Из 15-летнего срока прошло чуть больше половины, и в 1979 году Кузнецова вместе с четырьмя другими политзаключенными обменяли на провалившихся советских разведчиков. Перспективы Эдуарда Семеновича на Западе можно было назвать безмятежными, но почивать на лаврах он не собирался: изъездил полмира с выступлениями, выпустил в Иерусалиме страстный "Русский роман" (в большой степени автобиографический), семь лет проработал начальником Русской службы новостей на Радио Свобода в Мюнхене, вместе с Владимиром Буковским и Владимиром Максимовым создал в Париже Интернационал сопротивления, проводил различные акции против советского вторжения в Афганистан, вывозил оттуда пленных, забрасывал газеты. 

В 1991-м на деньги британского медиамагната Роберта Максвелла создал и возглавил в Израиле русскую газету "Время", порвал с ней и основал "Вести" (она вскоре стала газетой номер один в стране), в 1999-м организовал агентство "МИГ-ньюс", а в 2003-м стал главным редактором литературно-художественного альманаха "Нота Бене". 

В толпе героев Эдуард Кузнецов никогда не теряется, но и не спешит непременно быть на виду. Его амплуа другое – поворотчик.

counter
Comments system Cackle