Читайте также
Незадолго до Нового года в Иерусалиме скончался последний из остававшихся в живых повстанцев Варшавского гетто, 94-летнийСимхи Ротем-Ратайзер, носивший в гетто псевдоним Казик. Его судьба и смерть, отмеченная поминальными соболезнованиями как мэра Варшавы, так и премьер-министра Израиля, назвавшего покойного национальным героем, заняли определенное место в сложной мозаике политических отношений двух стран, Эти отношения были омрачены принятыми в прошлом году польским сеймом поправками к закону "Об институте национальной памяти", в соответствии с которыми уголовному преследованию подлежат те, кто приписывают полякам участие в Холокосте.
За полгода до смерти Ратайзер обратился с открытым письмом к президенту Польши Анджею Дуде, в котором выразил сожаление по поводу того, что Институт национальной памяти не хочет признать роль поляков в Холокосте, ведь многие поляки доносили на евреев. Тем не менее в Варшаве смерть Симхи по инициативе мэра польской столицы Рафаэля Тшасковского была отмечена торжественной памятной церемонией. Почетный караул возложил венки к мемориалу участникам восстания, память Ротема почтили минутой молчания. Глава муниципалитета польской столицы сделал вTwitterзапись на иврите по поводу кончины Ратайзера: "Благословен Судья праведный".В биографии Симхи Ротема-Ратайзера – участие в двух антинацистских восстаниях, варшавских евреев 1943 года и варшавских поляков 1944 года, а также, на исходе войны, в операции "Бриха" ("Побег") по отправке восточноевропейских евреев, уцелевших в пламени Холокоста, в Палестину. В 1946 году он и сам оказался в Палестине, где вместе с другими уцелевшими повстанцами стал одним из организаторов кибуца "Памяти борцов гетто".
В многочисленных военных приключениях Симхи был один поразительный эпизод. На исходевосстания в геттоего послали на немецкую сторону, с тем чтобы организовать отправку туда хотя бы части уцелевших бойцов, и Ротем-Ратайзер сумел с помощью участников польского подполья вывести несколько десятков повстанцев и отправить их в окрестные леса. Среди них был заместитель руководителя Еврейской боевой организации Марек Эдельман. Он дожил до 90 лет и умер в Варшаве в 2009 году. Я знавал его, бывал у него в середине 1960-х годов в Лодзи, где он работал врачом в кардиологической клинике, записал его рассказ, полный горечи и демифологизаторского пафоса. В послевоенной Польше о нем мало говорили, подчеркивая роль коммунистических групп боевиков, а Эдельман был лидером бундовской молодежи. Второй раз я увидел его тридцать лет спустя в Москве, где в апреле 1994 года в Доме ученых проходило торжественное собрание по случаю Международного дня памяти евреев – жертв нацизма.
Подхожу, представляюсь, напоминаю о давней встрече. Спрашиваю о его отношениях с Израилем. "Израиль не приемлет меня, – говорит Эдельман. – Другой язык. Другие проблемы. Другие евреи. Не те, которые погибли в катастрофе. Говорят, что мы плохо сопротивлялись. Воюет же Израиль с арабами!" В те же самые дни израильская газета "Маарив" писал про Эдельмана: "Человек грустный, молчаливый, немного нервный в своих реакциях, резкий в формулировках, непрерывно курящий... В Израиле многие годы заботились о том, чтобы скрыть роль в восстании тех, кто не входил в молодежные сионистские движения. Десятилетиями подчеркивалась роль "Хашомер Хацаир" (сионистская социалистическая молодежь. – РС) и левых движений и преуменьшалась – "Бетара" (молодежная организация ревизионистов. – РС). "Бунд" вычеркнули вообще... Эдельман отказывается видеть в восстании несколько мистическое событие израильско-сионистского героизма. Урок, который он видит в катастрофе вообще и в восстании в частности, – универсальный, гуманистический. Это событие, в котором не дали выбора другой форме смерти".
Эдельман не обрел себя в коммунистической Польше 60-х, не находил себя и в Израиле 90-х. В этом – заданность судьбы, начинавшейся в бундовских молодежных кружках, продолжавшейся в метаниях польской интеллигенции, с ее тайной оппозиционностью коммунистическому режиму. Сказанное об Эдельмане в "Маарив" заставляет задумываться о восприятии восстания в современном мире, о том, что "история – это политика, опрокинутая в прошлое". Симха Ратайзер бросает Польше предсмертный упрек в том, что она отрицает очевидное участие поляков в Холокосте. Он видит прошлое из сегодняшнего дня. Его товарищ по антинацистскому сопротивлению Марек Эдельман упрекает Израиль в том, что их, уцелевших, там не воспринимают. Ему чужд современный Израиль. Но ведь надо помнить, что Эдельман – бундовец, руководитель молодежной организации партии, которая по сути своей идеологии не воспринимала сионизм, они готовы были строить социализм черты оседлости, для них существовало прежде всего восточноевропейское идишистское еврейство. И не случайно Эдельман, в отличие от Ратайзера, принадлежавшего к сионистским кругам, остался в Польше и прожил там всю жизнь. Линия противостояния междуидишизмомигебраизмом– отнюдь не только языковая, это противостояние концепций еврейской жизни.
Однако при восприятии восстания существовала не только недооценка "Бунда". Кроме Еврейской боевой организации, куда входила в основном сионистско-социалистическая молодежь из движения, лидером которого в Палестине былДавид Бен-Гурион, в гетто героически сражался Еврейский военный союз, состоявший из сионистов-ревизионистов – воспитанниковВладимира Жаботинского. И роль этого союза в сопротивлении, по мнению некоторых исследователей, также замалчивается. Здесь сказывается противостояние левого и правого флангов израильской политической жизни. Если на левом фланге находится социалистическая партия "Авода", бывшая у власти до середины 1970-х годов и воспитавшая несколько поколений культурной и политической элиты Израиля, то на правом фланге – находящийся сейчас у власти "Ликуд", партия ревизионистов – наследников Жаботинского.
Я несколько упрощенно представляю этот расклад сил, не упоминая об идеологических расхождениях двух политических сил. Скажу только, что тени двух великих лидеров сионизма, Бен-Гуриона и Жаботинского, стоят над политическим ландшафтом современного Израиля, возвышаясь над реалиями общественной жизни, в том числе над восприятием национальной истории, частью которой является восстание Варшавского гетто. Мифологемы этого героического эпизода антинацистского сопротивления до сих пор вызывают споры историков и публицистов, которые не исчезают со смертью последнего участника восстания.