Окрестности Гениса
Фото: Wikipedia
Окрестности Гениса

Начитавшись вдосталь, начнем вглядываться в проступающие громады - каменные томища-небоскребы, взирать на канувшую самоварную Атлантиду, русский литературный Нью-Йорк 80-х. Он представляется порою бисерной игрой в азбучные классики: Аксенов, Бродский, Вайль, Генис, Довлатов… 

Александр Генис - писатель незаурядной прозы, знаменитый эссеист, создатель стиля «текст и окрестности». Живет неподалеку от Нью-Йорка. Ну, раз нам повезло - поговорим. 

- Давно не бывали на Обетованной? 

- Двадцать лет. В 1995 году я приехал с Израиль с Библией и 17-летним сыном. Втроем мы объехали страну и навсегда ее полюбили. Лучше всего мне было у Стены плача, и я до сих пор пытаюсь понять - почему. 

- У вас одна за другой - на радость и благо верным почитателям - выходят новые книги. Расскажите немного о них. 

- Книгу “Уроки чтения” с полуприличным подзаголовком “Камасутра книжника” я писал четыре года, а мечтал о ней с тех пор, как научился читать. Это - интимная биография страстного читателя, который рассказывает о своих романах с разными книгами, жанрами, авторами. Я десятилетиями оставлял ее на потом, но вот “потом” пришло, и я грущу по тому времени, когда писал свою “1001 ночь”. 

Другую недавно вышедшую книгу составила путевая проза. Я долго выбирал для нее название, потому что, как мне сказали, в России слово “космополит” всегда означает “безродный” и переводится “жидовская морда”. Но теперь я доволен, что оставил первоначальное название. В нынешней России оно звучит как лозунг. 

Что касается содержания, то я вставил в книгу все, что отличает путевую прозу от путевых очерков и приближает ее к стихам. Кстати, там есть глава и об Израиле - “Кровь и почва”. 

- Генис, так сказать, «на ранних поездах» наверняка отличен от позднего путешественника. А вы могли бы разделить вашу прозу на годовые срезы, смысловые периоды: «вайльийский», «текст-стильный», далее везде? 

- У меня все делится до сорока и после. В первом периоде много стеба, оправданием которого служила звериная серьезность как советской, так и антисоветской словесности. 

Когда наступила свобода, я потерял интерес к тому, что делают все, и в следующие 20 лет писал, стараясь спрятать, а не выпячивать то, что я больше всего люблю в тексте - юмор, остроту, тихий взрыв и тайный аттракцион. 

Написав к 60-ти все, что собирался, я выполнил план жизни и, освободившись от сладкого бремени, пишу то, что взбредет в голову, не зная конца и не загадывая сроков. 

- Ваш давний друг Сергей Довлатов письменно признавался, что появись у него деньги, он сроду бы больше не писал, а странствовал по свету. А вы? 

- Нашли кому верить! Сергей ненавидел путешествия, и как раз за страсть к ним обзывал нас с Вайлем Ганзелкой с Зигмундом. Он действительно говорил о тщете литературы, но только до тех пор, пока не начал новый сборник “Холодильник”, для которого успел написать два рассказа. Я не верю в писателей на пенсии. Все мы каторжники, прикованные к тачке, которые больше всего боятся, что ее у нас отберут. 

- Каким вам видится небольшое множество «идеальный читатель» - это два-три «я», жена, близкие друзья? 

- “Я”, автор, точно не являюсь идеальным читателем. Меня можно убедить в чем угодно. Однажды самый чуткий редактор в моей жизни, Юра Сафронов из “Новой газеты”, выделил в тексте некоторые места жирным. Я тут же их выбросил, а потом оказалось, что он подчеркнул то, что ему больше всего понравилось. Бывает, правда, что сам захихикаешь над написанным, но это - редкий подарок. А так я первым делом полагаюсь на вкус и глаз жены-сокурсницы. Она 40 лет читает мои опусы и сразу поймает лишнее, лень или скуку. Раньше я ее специально дразнил, чтобы злее читала. Теперь и без того боюсь. 

- Вам не хотелось бы написать роман (оглядываясь, скажем, на набоковский «Дар») со множеством персонажей и брожений - про русский Нью-Йорк 80-х? 

- Роман не роман, Набоков не Набоков, но нечто подобное я сейчас и пишу. 

- Кстати, как выживает-выплывает сегодняшняя русская литература в США? Челнок еще потихоньку расшатывается или мертвая зыбь? 

- Понятия не имею. Моя «Третья волна» - Бродский, Довлатов, Аксенов, Лосев - ушла с арены, а новых я мало знаю и еще меньше понимаю. 

- Интернет тернист, дик, чертополошен - но именно он сегодня наверчивает «круги чтения». Критерии размыты, критики в загоне, читатели слепошаро бредут гуськом, брейгелевским шагом - и как увидеть, что именно это хорошо? Где поводырь и, скажем больше, поводок? 

- Интересен опыт Фэйсбука, который позволяет каждому создать себе журнал по вкусу. Я не большой знаток этой практики, но вот Татьяна Толстая внимательно читает и отбирает лучших, на которых я лишь случайно натыкаюсь. Недавно, например, открыл зарисовки Джона Шемякина. Смешные и тонкие. 

- Вам необходимы в быту стихи? Кто из рифмующих люб? 

- Стихи, как водка, не на каждый день. Бывают, впрочем, запои. Когда ураган Сэнди оставил нас без света, мы с женой семь дней читали Мандельштама, пока не кончились свечи. Иногда мне кажется, что это была лучшая неделя в жизни. 

- Старые добрые толстые литературные журналы завершают свой жизненный цикл, уходят на покой в глянцевый «Дом и усадьбу» - или возможно возрождение? 

- Я всегда любил некоторых “толстяков”, в первую очередь московскую “Иностранную литературу” и питерскую “Звезду”. Но боюсь, что будущее за литературно-публицистическими еженедельниками. Мелкие динозавры пережили больших. Правда, ненадолго. 

- По мнению Дмитрия Быкова, у нынешнего читателя просто отсутствует орган восприятия сложных текстов - как отрезало! Куда же катимся - к азбуке Морзе, первичному перестукиванью? 

- Я бы сказал, что у нынешних читателей отсутствует орган восприятия не сложных, а длинных книг. Борхеса или Павича прочли, да еще как. Сегодня нельзя писать томами, как это можно и даже нужно было делать вчера. Именно поэтому я читаю только старые толстые книги. Сейчас, например, в третий раз “Волшебную гору”. 

- Как по-вашему, кого из пишущих на кириллице (ушедших и здравствующих) стоило бы «продинамитить», позвонив из Стокгольма? 

- Мертвых слишком много - всех не перечислишь. Из живых - Искандер, выдумавший своей мир, на манер Макондо Маркеса. Его преступно обходят шведы. Еще - Сорокин, который создал целую библиотеку посттоталитарной литературы, причем - дважды. 

- У вас постоянная страница в московской «Новой газете». Се - эссеистика, утонченная, замечательная, причем без примесей. А безбашенные вопросы мироустройства и злободневности вам малоинтересны? 

- Редактор “Новой” Дмитрий Муратов 10 лет назад благородно предложил мне чрезвычайно соблазнительную должность “писателя в газете”. С тех пор «Новая газета» стала не работой, а образом жизни. Я пишу в ней уже пятую книгу - главу за главой, на глазах читателя, то есть, под куполом без сетки. Для актуального и больного у меня есть «Радио Свобода», где я могу говорить и писать, не боясь никого подвести в России. 

- Для нас доисторическая «родина, родинка, родники» - Москва и Волгоград, Воробьевы горы да Мамаев курган - в фаворе и поныне. А как вам нынешняя Латвия, Рига, откуда есть пошла ваша эмиграция? 

- Поскольку я не совсем понимаю значение слова “родина”, то Россию, хотя мне и довелось родиться в Рязани, я осторожно решил считать родиной моего языка. Рига, Балтика, мне близки чисто физиологически. Мне там хорошо дышится - влажно, прохладно, свободно и земляника пахнет детством. 

- В какой земной точке вам наиболее комфортно душевно? 

- В любой, где есть базар, музей, лес, горы, на худой конец - Венеция. 

- Вот мечтается порой прочесть «Поминки по Финнегану», книжку переворошить - да где там! Куды!.. Вы никогда не грустили, что не родились «на английском»? 

- Да, бывает, я жалею, что не родился англичанином. С евреями это бывает, думаю, из-за противоположности темпераментов. Холерики часто завидуют флегматикам. Колумнист «Нью-Йорк таймс» Дэвид Брукс говорил, что родители его учили так: “Think Yiddish, behave English”. А с “Финнеганом” я тоже боролся - за полгода прочел до 11-й страницы. В “Камасутре” подробно рассказывается история нашей борьбы. Утешает меня только то, что выучить английский несравненно проще, чем русский. Хотел бы я послушать, как полиглот Джойс выговаривает “выкарабкивающиеся”. 

- Каковы ваши творческие планы-семидневки - какую книгу начинаете заканчивать? 

- Я в третий раз взялся за мемуары, когда понял, что ничего другого писатели вообще не пишут. Разница только в жанрах. На этот раз в ней нет цитат, зато много людей и пейзажей. Первую часть - о рижской юности вплоть до отъезда, я уже почти закончил. Она будет называться “Янтарный трактор”. Это не только метафора, но и реальная вещь редкого идиотизма, которая хранится в музее янтаря в Паланге. 

- И напослед: что бы вы пожелали добрым израильтянам и всем, всем, всем? 

- Совсем недавно я вдруг понял, что отношусь к Израилю с такой нежностью и заботой, которых раньше в себе не подозревал. Нельзя любить всех евреев, но можно - есть за что - любить один Израиль, как, скажем, древнюю Грецию. У них много общего: остров цивилизации в архипелаге варваров. Поэтому пожелать могу только одно: держитесь.

counter
Comments system Cackle