Две ненависти ("Мишпатим")
Фото: Reuters
Две ненависти ("Мишпатим")

Дозволенная ненависть 

В недельной главе "Мишпатим" дается следующая заповедь: "Если увидишь осла ненавистника твоего ("сонааха") лежащим под ношею своею, то не оставляй его: развьючь вместе с ним" (23:4-5). 

О каком случае идет речь? О ненависти между евреями, или евреем и инородцем? О ненавидящем тебя, или о ненавидимым тобой? (слово "сонааха" допускает двойное понимание) Кого, за что и как вообще можно ненавидеть, если сказано: "Не держи ненависти на брата своего" (Ваикра, 19:17).

В Талмуде разъясняется: "Разрешено ненавидеть его, ибо сказано: "Если увидишь осла ненавистника твоего лежащим под ношею своею, то не оставляй его: развьючь вместе с ним" Кто этот ненавистник? Ты можешь сказать - иноверец, но мы учили: "Ненавистный, о котором идет речь, - еврей". Но разве разрешено ненавидеть его? Ведь написано: "Не держи ненависти на брата своего в сердце своем" (Ваикра 19:17)? Это так, но если есть свидетели его преступления, он ненавистен всему миру. Почему же сказано: "ненавистного тебе"? Потому что ты один видел его прегрешение." (Псахим 113б). 

Итак, речь идет о евреях, причем ненависть вроде бы исходит с обеих сторон. Что же это тогда за чувство - ненависть? Когда и к кому ее допустимо испытывать? 

Клубок этих вопросов в значительной мере распутывают Тософот. Они разъясняют, что существуют две ненависти. Первая лютая, всепоглощающая - "сина гмура", и именно ее запрещено "держать на брата своего". Вторая ненависть дозволенная - "сина ше-утра". Она направлена на еврея, нарушающего завет с Богом. Эти ненависти отличаются друг от друга, как смертоносная бацилла отличается от целебной вакцины. "Дозволенную ненависть" правильнее передать русскими словами: неравнодушие, неприятие, нетерпимость. Причем чувство "дозволенной ненависти" в сущности предписано, а не просто дозволено ("обязательная вакцинация"). 

Чтобы лучше понять, о чем идет речь, мне представляется уместным обратиться к понятию "беспричинной ненависти". 

Беседы с Амалеком 

Беспричинная ненависть проистекает из-за соперничества, из-за неготовности человека разбираться с самим собой и из-за стремления возлагать ответственность на других, искать виновных вовне. 

Такого рода ненависть, "сина гмура" - это страх быть, она априорна и иррациональна, и именно она порождает все прочие волны ненависти. 

Первая реакция - зеркальная, в которой жертва перенимает все черты своего притеснителя. Имея вескую причину ненавидеть, такой человек заражается "беспричинностью", настраивается на ее волну, включается в поток мировой дедовщины. Он становится одержим, одержим запрещенным чувством "сина гмура". 

Среди материалов, не вошедших в книгу Светланы Алексиевич "У войны не женское лицо" и изданных отдельно, имеется одно воспоминание, хорошо демонстрирующее эту форму реакции: "Когда мы брали пленных, приводили в отряд... Их не расстреливали, слишком легкая смерть для них, мы закалывали их, как свиней, шомполами, резали по кусочкам. Я ходила на это смотреть... Ждала! Долго ждала того момента, когда от боли у них начнут лопаться глаза... Зрачки... Что вы об этом знаете?! Они мою маму с сестричками сожгли на костре посреди деревни..." 

Другая крайность - это модная в наши дни "толерантность", т.е. полный отказ от ненависти, оправдание злодейства социальными или какими-либо иными причинами, превращение изверга в легитимного "оппонента". На щите этого "мудрого" правозащитного нарратива начертан спинозовский девиз: "не смеяться, не плакать, не ненавидеть, а понимать". 

Какова же адекватная реакция? Как выглядит "дозволенная ненависть", "сина шеутра"? 

По отношению к ближнему "дозволенная ненависть" выражается в неприятии его выбора, в недвусмысленной демонстрации своего несогласия с недостойным поведением. "Если сын Израиля совершил преступление и не одумался, заповедь Торы ненавидеть его до того момента, пока он не раскается" поясняет Рамбам ("Гилхот роцеах"13:14). 

Трудно противостоять врагу из "ближних", на которого не следует "хранить ненависть" и которого одновременно все же приходится ненавидеть. 

"Не враг поносит меня - это снес бы я, не ненавистник мой возвышается надо мной - я скрылся бы от него, но ты, человек, равный мне по достоинству, друг мой и знакомый мой" (Тегилим 55:13). 

Однако, "сносить" настоящего врага не только проще, но и правильней. Действительно, в тех случаях, когда мы имеем дело не с "ближним", а с "дальним" злодеем, то ненависть к нему ("сина ше-утра"), помимо острой непримиримости, предполагает отказ от личных отношений. 

Разумеется, не утративший ценностных ориентиров человек вправе "прощупывать" на человечность всех встречных. 

Лев Рубинштейн вспоминает об одной москвичке, которая "была женщиной и вовсе необыкновенной. Десять лет лагеря и семь лет ссылки. Зимой ежедневно - лет до восьмидесяти пяти - коньки в авоську и на замерзшие Патриаршие пруды. Летом, весной и осенью - лет до девяноста - долгие гуляния по всему Бульварному кольцу... 

Однажды она сказала: "Хрущеву я прощаю многое за то, что он освободил миллионы из лагерей. Меня в том числе. Ему это, конечно же, зачтется. А еще мы с ним сходимся в двух вещах". - "Это в каких же?" - "Я тоже, как и он, терпеть не могу абстрактную живопись и тоже обожаю кукурузу"... 

По юношескому своему безжалостному коварству я не удержался и спросил: "А со Сталиным у вас тоже есть что-нибудь общее?" "Вот с ним - нет", - сказала она твердо и заметно потемнела лицом. Но, подумав, все же прибавила: "Хотя почему же? Я, как и он, очень люблю песню "Сулико". 

Закаленный праведник может себе позволить не окапываться. Но нам грешным лучше не переигрывать. 

Если вы имеете дело с выродком, видящим в вас корень мирового зла только потому, что сам он не потрудился задуматься над тем, что из себя представляет, то к нему следует относиться как к стихии. Если мы исходим из презумпции, что перед нами существо, не имеющее удела в грядущем мире, то мы оказываем ему слишком много чести, концентрируясь на его персоне. 

Журналист Антуан Лирис, потерявший жену в результате теракта в Париже (13.11.2015), разместил в ФБ следующее обращение к убийцам своей жены: "В пятницу вечером вы украли жизнь особенного человека, любви моей жизни, матери моего сына, но вы не добьетесь от меня ненависти. Я не знаю, кто вы и не хочу знать, вы мертвые души. Если Бог, за которого вы слепо убиваете, сотворил нас по своему образу, каждая пуля, попавшая в тело моей жены, стала раной в Его сердце. Поэтому я не преподнесу вам этого подарка - ненависти. Вы именно этого пытались добиться, но отвечать на ненависть яростью означает уступить той же слепоте, которая сделала вас такими, какие вы есть. Вы хотите, чтобы я боялся, чтобы смотрел с подозрением на своих соотечественников, чтобы я принес свою свободу в жертву безопасности. Вы проиграли". 

Лириса трудно заподозрить в равнодушии, он не пишет в спинозовском стиле "не смеяться, не плакать, не ненавидеть, а понимать". Когда журналист говорит, что не дарит террористам ненависти, то подразумевает, что не отдается чувству "сина гмура". Это нормально. Тем не менее в послании этом коробит то, что оно обращено к убийцам, что с ними как будто ведется диалог, что они выставляются "стороной", выглядят "оппонентами". 

Возможно, конечно, что это лишь "литературный прием", что в действительности Лирис адресовался к своим единомышленникам. Однако, если его обращение искренне, оно неадекватно. Беседа с Амалеком может вестись только в рамках полицейского дознания и судебного разбирательства, да и казнить его предпочтительнее без лишних слов. Но по-людски, а не приканчивая как свинью, шомполами. 

Встречаются существа, к которым недопустимо относиться лично, и именно в этом состоит одно из значений заповеди Торы: "сотри память об Амалеке из поднебесной; не забудь". (Двар 25:19)

counter
Комментарии