Просто нужно смотреть в сторону. Не видеть, не слышать, не чувствовать даже запаха того, что происходит и под чем мы подписываемся. И – молчать.
Я собирался подвести итог сорока годам оккупации. Сорока годам рабства и рабовладения, разрушения, утраты пути и рассудка. Но вместо этого я расскажу одну историю, реальную от начала до конца. Историю, которая продолжается и в настоящий момент.
Томар Сами Али Кусаба родился в 1988 году, у Сами и Фатмы Кусаба из лагеря беженцев Каландия. У них было семеро детей.
В декабре 2001 года я убил Ясира, младшего брата Томара. Нет, не собственными руками. Но я ведь не могу отрицать, что поразившая его пуля была частично куплена на деньги, взятые у меня. Это была «резиновая пуля», резиновая, как мячик. Но в такие «мячики» играют только дети, одетые в униформу.
Ясир боролся со смертью в течение восьми дней, но в конце концов не выдержал. Когда он умер, ему было 11 лет.
Прошел месяц, и я выстрелил в Самера, старшего брата Томара. Как и в прошлый раз, не собственноручно. И хотя это была уже не подделанная под резиновую, а обычная пуля, Самер мучился шесть дней. 25го января 2002 года он испустил последний вздох. Ему было 15.
Ясир и Самер были похоронены в земле своей родины. Два мальчика, два брата. Умерли, и все тут. Без причины, без объяснения.
А жизнь продолжалась. Смерть и оплакивание умерших – нередкие, разумеется, гости в Каландии. Фатма, как говорят, притворялась, что все прошло. Ведь оставшимся детям нужна была мать. Сами, их отец, напротив, все замыкался в себе и слабел. Как будто годы жизни его умерших детей добавились к его годам и состарили его раньше времени.
И Томар тоже продолжал жить. Вокруг него все кружилось в вихре смерти и зла, но его они не затронули. Он сохранил свою душу и оставался вдали от бед. Не сидел в тюрьме. Не был среди разыскиваемых.
Когда ему исполнилось восемнадцать, он обручился. И, хотя в лагере почти не было работы, он устроился там в супермаркет «Яффа». В течение полугода он приходил на работу днем и оставался до закрытия магазина. Иногда он задерживался до 2х часов ночи – получая товары, расставляя их по полкам, грузя ящики, все улаживая, без конца наводя чистоту.
В субботу 2го февраля 2007 года, в два часа ночи, после того как он закончил переносить продукты на склад и мыл из шланга ступеньки крыльца, я выстрелил ему в спину.
Как обычно, я не стрелял сам. Это сделали «силы», которые производили «акцию». Пуля ударила его в спину, разорвала внутренние органы и вышла через желудок. Томар упал. В темноте подошли солдаты, окружили его и принялись избивать – пока не пришел командир и не остановил их. Когда Томара привезли в приемный покой больницы «Хадасса», его жизнь висела на волоске. Его родителям отправили сообщение о случившемся.
Однако пропуск, этот омерзительный «тасрих»*, регулирующий жизнь туземцев, его родителям отправлен не был. Мелкий чиновник за своей конторкой решил, что его матери не будет позволено держать за руку борющегося со смертью сына, а его отцу нельзя молиться за него перед дверью операционной. Он будет лежать в постели покинутый всеми, из-за того, что ему пришло в голову схлопотать в спину случайную пулю.
Только после того, как были испробованы все связи и возможности, его мать смогла получить временный пропуск на короткий период. Отцу пропуска не дали – так постановил ШАБАК.
Когда Фатма приехала в больницу, она наткнулась на стоящих по обе стороны постели ее сына солдат, которые вышвырнули ее за дверь. Армия не позволила ей находиться рядом с ним. Она беспомощно просидела в коридоре все отпущенные ей пропуском часы, и в конце концов ей пришлось уйти – «тасрих» был выдан только на дневное время.
На следующий день раненый мальчик впервые открыл глаза, и его дядя, житель Израиля с голубым удостоверением личности, попросил позволения увидеть его. Дежуривший возле него солдат – малолетний идиот в униформе, жалкий раб, временно облеченный властью – выбросил его из палаты, осыпая пинками и ругательствами. После этого он приковал Томара наручниками к кровати. Я КЛЯНУСЬ. Вытащил стальные наручники и приковал тяжелораненного, в критическом состоянии мальчика – уже повязанного со всех сторон зондами, капельницами, дренажными трубками, трубками для еды и питья и дыхательными трубками – к его постели. В наказание за то, что дядя мальчика вызвал в нем раздражение.
Тем временем вернулась мать. Бледная, стояла она перед дверью палаты, и слезы струились из ее глаз.
Только после того как весь мир перевернули с ног на голову, кто-то осознал всю глубину содеянного зла. Бравый воин получил приказ снять наручники и смениться с поста. Приказ он исполнил, но только после того как осквернил свой рот бросающими в дрожь ругательствами в адрес матери раненого. Однако Фатма смогла, наконец, сидеть у постели своего сына.
Может быть, еще через месяц Томара выпишут из больницы. Он должен будет ходить с дренажной повязкой еще полгода. Может быть, с Божьей помощью, его органы начнут снова функционировать.
И, может быть, - с Божьей помощью – «система безопасности» воздержится на этот раз от попытки причислить его к какому-нибудь воображаемому заговору, чтобы спасти собственную шкуру. Ведь это, в конце концов, инстинктивная реакция армии с целью загладить совершенные ею ошибки. Сделать из жертвы виновного. Оправдать задним числом стрельбу, обвиняя тех, кто от нее пострадал.
Если бы это была еврейская мать, потерявшая двоих детей и ухаживающая за раненым третьим, ее бы пригласили зажечь мемориальный огонь. Отец удостоился бы приглашения посетить премьер-министра, и газетные приложения поместили бы страницы, полные восхищения и сочувствия. А 40 лет назад – даже если бы это была арабская мать, публика была бы потрясена, армия была бы смущена, а пресса устроила бы бурю.
Но прошли 40 лет, и никого уже не трогает такая банальная история. Ну, и что. Ну выстрелили они в еще одно ничего не стоящее создание. Подумаешь.
Вот такая история. И это не история Томара Кусаба и его семьи. Это – история сорока лет оккупации. Сорока лет, которые приучили нас к нарушению правовых норм и к подлости оккупационных надежд: надежды на наши зажмуренные глаза, на наши заткнутые уши, на наши заткнутые рты. Просто нужно смотреть в сторону. Не видеть, не слышать, не чувствовать даже запаха того, что происходит и под чем мы подписываемся. И – молчать.
Но – не позволять никому сказать, что мы потеряли наш Б-жественный облик! Вот, смотрите – проблема беженцев из Дарфура, например, лишает нас ночного сна. Ну разве мы не достойны восхищения?